Мой адрес – Советский Союз! Тетралогия (СИ)
Попову песню отдал Силантьев, хотя изначально я предлагал ему. Наверное, правильно сделал. В общем, как и в прошлом варианте истории, исполнял Большой детский хор Гостелерадио. Приглашали и меня в зрительный зал, как автора. Но я отказался. Настроения не было, да и тренировки пропускать не хотелось.
В середине ноября Козлов меня всё же вызвал в Москву. Прилетели представители Си-Би-Эс, и моё присутствие было необходимо, так как под контрактом должна была стоять моя фамилия. Американцев было двое. Старший, холёный мужчина с проседью в тщательно уложенных волосах, протягивая мне руку, произнёс, что любопытно, на довольно неплохом русском:
– Эндрю Левински, руководитель спортивной редакции телекомпании Си-Би-Эс. А это мой юрист Сэмюэль Браун-младший.
Он повернулся к своему более молодому спутнику, тот улыбнулся, тоже протягивая руку:
– Можно просто Сэм, – на английском сказал он.
– Окей, – улыбнулся я в ответ. – А вы, мистер Левински, неплохо говорите на русском. Ваши предки из России?
– Поражаюсь вашей догадливости, мистер Покроффски! Мои дед с бабушкой из Одессы, во время еврейских погромов перед революцией эмигрировали в США с моим папой и двумя тётками, они тогда ещё были подростками. Дедушка, правда, рано ушёл из жизни, но бабушка прожила 82 года, и она много мне рассказывала о России. А дома у неё было принято говорить только на русском, хотя она и идиш знала неплохо.
Меня так и подмывало спросить, нет ли у мистера Левински дочки или внучки по имени Моника, но я сдержался. Потому что такой вопрос вызвал бы ответный, даже не окажись в роду этих Левински никакой Моники. Мол, с чего это вы интересуетесь? Что ещё за Моника? Так что про будущую любительницу орального секса – как-нибудь в следующий раз. А скорее всего никогда.
В общем, я тщательно ознакомился с контрактом, который уже прочитал от корки до корки и сам Козлов, и присутствующий здесь же юрист с нашей стороны, глядевший на мир сквозь линзы больших очков в роговой оправе, после чего поставил размашистую подпись.
– Прекрасно! – подытожил Левински, пожимая мне руку и улыбаясь во весь рот. – Надеюсь, вы покажете хороший бокс и не дадите спуску этому ниггеру. Учтите, многие будут болеть за вас только потому, что вы белый, невзирая на вашу национальность.
У-у, блин, расисты хреновы, думал я, криво улыбаясь в ответ. Конечно, в будущем со своей толерантностью у пиндосов совсем уже крыша съедет, но сейчас негров действительно стоит пожалеть, они там люди второго сорта.
– А кто первый выходит? – спросил я.
– Али.
– Окей. Я так понимаю, у него красный угол… А я хотел бы выйти на ринг под свою песню. Это можно устроить?
– В принципе да, – пожал плечами Левински. – Хотя раньше ничего подобного не практиковалось. А что за песня?
– Называется «We Are the Champions», как раз в тему.
– Судя по названию, так и есть, – согласился потомок одесситов. – Что ж, предлагаю отметить это важное дело походом в ресторан, за счёт стороны-организатора, – между тем продолжил Левински. – Мистер Козлофф, вы составите нам компанию?
Для Бориса Яковлевича предложение оказалось довольно неожиданным, и он выглядел слегка растерянным.
– Хм, у меня тут дела ещё кое-какие неотложные…
– Жаль, жаль… А у вас, мистер Покроффски, надеюсь, никаких срочных дел нет?
– Извините, господа, у меня режим! Сами понимаете, готовлюсь к важному бою, ни капли спиртного.
– Эх, Сэм, придётся нам с тобой вдвоём напиваться, – сказал он на русском, хлопнув спутника по плечу и тот непонимающе поднял брови. – Today you and I are going to get really drunk [46].
– Oh, yes, I want to get drunk! [47]
Засим и расстались, хотя, честно говоря, я немного жалел об упущенной возможности слегка гульнуть. Но у Козлова и его начальства, которому он наверняка доложил бы по инстанции, могло составиться обо мне не слишком позитивное мнение. Коммунист, понимаешь, а сам водку жрёт с капиталистами. Да ещё за их счёт. Могут последовать оргвыводы.
Подумал о водке (или чем там меня собирались угощать) – и захотелось выпить. Так сильно, что я зашёл в «Рюмочную» на Новокузнецкой и под парочку бутербродов употребил 200 граммов «Столичной». И пусть потом мне будет плохо!
По возвращении в Свердловск меня пригласили в обком партии, к самому Рябову. Звали ещё до отъезда в Пятигорск, но ввиду известных событий в своей семье я вежливо отказался от приглашения для вручения грамоты и чего-то ещё. На этот раз понял, что дальнейший отказ может обидеть областное руководство. Яков Петрович вручил мне грамоту и увесистую статуэтку боксёра, выполненную из малахита. При этом событии присутствовала вся элита обкома партии, включая Бориса Николаевича, а мне пришлось ещё выступить с небольшой благодарственной речью под вспышки фотокамер газетчиков и под объективом телекамеры – с областного телевидения прибыла съёмочная бригада.
Когда мы покидали зал, Ельцин предложил зайти к нему в кабинет, попить чайку. Я не отказался, благо что спешить особо был некуда. А во время чаепития я достал из кармана початую пачку жевательной резинки «Wrigley’s Spearmint», а из неё – завёрнутую в серебристую фольгу пластинку.
– Борис Николаевич, знаете, сколько стоит такая вот пластинка жвачки?
– Шут его знает, – пожал он плечами, – копеек десять, ну максимум пятнадцать.
– Рубль! – припечатал я. – В школах дети родителей, которые имеют возможность ездить за границу и привозить разные шмотки и жвачку в том числе, продают своим одноклассникам такую пластинку за рубль.
– Не может быть!
– Может, Борис Николаевич, ещё как может. У вас же дочери ещё школьницы? Вот и спросите у них. У фарцовщиков, кстати, можно купить подешевле, но тоже цены кусаются.
– Да уж… Я дочкам привозил жвачку из Болгарии, но они говорили, что одноклассников просто угощали.
– Не все такие, как ваши дочери, – хмыкнул я.
– М-да, – причмокнул Ельцин толстыми, влажными губами и покосился на меня. – Но ведь ты не просто так мне эту жвачку показал, верно? Ну-ка рассказывай, что задумал…
– А задумал я, Борис Николаевич, запустить производство этой самой жвачки в нашей стране, а если точнее – то на Свердловской кондитерской фабрике. У нас почему-то считают, что жвачка – это идеологическое оружие Запада. Даже научную основу подвели: якобы, когда жуешь жевательную резинку, то организм выделяет слюну, то есть реагирует как на еду, и начинает выделяться желудочный сок. А переваривать желудочному соку нечего, так как еда не поступает в желудок, в результате возникает язва желудка. Согласитесь, аргумент более чем сомнительный. На самом деле никаких язв от жвачки не появляется, а запретный плод, как известно, сладок.
Очень хотелось ему рассказать про трагедию, случившуюся в марте 1975 года во Дворец спорта «Сокольники» после хоккейного матча между юниорскими сборных СССР и Канады. Вернее, сборной из провинции Онтарио. Тогда в результате давки, случившейся из-за жвачки, погибло больше 20 человек. А если в СССР к тому времени уже будет полно своей жевательной резинки, то этой трагедии можно будет избежать.
– Вот ведь, придумали проклятые буржуи забаву, – вздохнул Ельцин. – Мы вон в детстве смолу жевали, зубы, правда, потом от неё коричневые были, да и на вкус так себе… Ладно, дело-то на самом деле важное. Как ты мне говорил когда-то?.. Если процесс нельзя остановить, то его нужно возглавить? Вот пусть наша молодёжь лучше жуёт советскую жвачку, чем американскую.
– Плюс экономический эффект, – закончил я свой спич. – Наша кондитерская фабрика, можно сказать, окажется монополистом по части производства жвачки на ⅙ части суши. Заказы будут идти со всей страны. Затраты на закупленное оборудование окупятся в течение года, если не раньше, а дальше пойдёт чистая прибыль. Главное – чтобы эта идея нашла понимание у руководства области.