Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина

3 лакомого улья [род. пад.] «Лакомый кусок». Прилагательное «лакомый» означает «изящный», «изысканный», «приятный на вкус», «аппетитный», «имеющий вкус».
6 Сосед… перед соседом. Слово «сосед» употреблено здесь и в других местах в смысле «деревенский сосед», помещик той же местности.
7 Подсели. Глагол «подсесть» в том смысле, как он употребляется здесь, означает «приблизиться к определенному месту и сесть там». См. главу Седьмую, XLIX, 11, «К ней… подсел».
11 ломбер. Карточная игра испанского происхождения, популярная в Европе в семнадцатом и восемнадцатом веках. Она часто упоминается в сатирических стихах. См.: поэму в трех песнях Василия Майкова «Игрок ломбера».
  
XXXVI
 
 
 
   Ужъ восемь робертовъ сыграли
 
   Герои виста: восемь разъ
 
   Они мѣста перемѣняли;
 
  4 И чай несутъ. Люблю я часъ
 
   Опредѣлять обѣдомъ, чаемъ
 
   И ужиномъ. Мы время знаемъ
 
   Въ деревнѣ безъ большихъ суетъ:
 
  8 Желудокъ — вѣрный нашъ Брегетъ;
 
   И, кстати, я замѣчу въ скобкахъ,
 
   Что рѣчь веду въ моихъ строфахъ
 
   Я столь же часто о пирахъ,
 
 12 О разныхъ кушаньяхъ и пробкахъ,
 
   Какъ ты, божественный Омиръ,
 
   Ты, тридцати вѣковъ кумиръ!
 
 
1 робертов [род. пад. мн. ч. от «роберт»]. Происхождение этого английского слова неясно; употребляемое в связи с другими играми и видами спорта, оно восходит к шестнадцатому веку. В пушкинскую эпоху французы говорили «robre», a немцы «Robber». Таинственное «т» — которое заставляет предположить неправильное образование русского слова «роберт», употреблявшегося в восемнадцатом столетии — в действительности появилось, я думаю, в результате искажения слова «rubber», допущенного в голландском языке: «een robbertje whisten» <«роббер виста»>.
8 Брегет. См. коммент. к главе Первой, XV, 13.
13 Омир. Имя Гомера, согласно старинной русской поэтической норме. В других местах наш поэт употребляет правильное русское написание — «Гомер». Раньше (1818–20) он пользовался полностью офранцуженной формой имени, которое писал как «Омер». См.: «Руслан и Людмила», песнь IV, строки 147–53:
 
 
Я не Омер: в стихах высоких
 
Он может воспевать один
 
Обеды греческих дружин
 
И звон, и пену чаш глубоких.
 
Милее, по следам Парни,
 
Мне славить лирою небрежной
 
И наготу в ночной тени,
 
И поцелуй любови нежной.
 
 
«Божественный» — также галлицизм, а упоминание о гомеровских пирах давно стало общим местом в литературе. Ср.: Байрон, «Дон Жуан», XV, LXII, 3–6:
 
 
Поспорят ли с Гомером музы наши,
 
Описывая пышные пиры.
 
 
<Пер. Т. Гнедич>.
 
И Вольтер, «Орлеанская девственница», песнь X:
 
 
 
…tous ces auteurs divins
 
…ce bavard Homère
 
..............................
 
Ne manquent point…
 
L'occasion de parler d'un repas.
 
 
 
 
<…великие поэты,
 
…и болтун Гомер,
 
..............................
 
Не упускают… 
 
случай про банкеты поговорить.
 
 
Пер. Н. Гумилева, Г. Адамовича, Г. Иванова под ред. М. Лозинского>.
 
  
XXXVII, XXXVIII
 
Две следующие очаровательные строфы появились только в отдельном издании Четвертой и Пятой глав в 1828 г. Из-за содержавшегося в одной из них легкого (и в действительности необоснованного) намека на Истомину (см. коммент. к главе Первой, XX, 5–14) Пушкин, в 1833 г. уже женатый человек, опустил эту строфу и ее продолжение в полных изданиях.
  
XXXVII
 
 
 
В пирах готов я непослушно
 
С твоим бороться божеством;
 
Но, признаюсь великодушно,
 
Ты победил меня в другом:
 
Твои свирепые герои,
 
Твои неправильные бои,
 
Твоя Киприда, твой Зевес
 
Большой имеют перевес
 
Перед Онегиным холодным,
 
Пред сонной скукою полей,
 
Перед И<стоминой> моей,
 
Пред нашим воспитаньем модным;
 
Но Таня (присягну) милей
 
Елены пакостной твоей.
 
 
В черновой рукописи (2370, л. 39, 38 об.) дан следующий вариант строк 10–12:
 
 
Пред бригадирш<ею> моей
 
Пред скукой <северных> полей
 
Пред нашим воспитан<ь>ем модным…
 
 
бригадирш<ею>. Г-жа Ларина, вдова «бригадира» (см. главу Вторую, XXXVI, 13). Слово (здесь вполне добродушное) имеет легкий оттенок оскорбительного смысла, идущий со времен комедии Фонвизина «Бригадир» (написанной в 1766 г., опубл. в 1786 г.), в которой жена бригадира Акулина являет собой скаредную, до смешного невежественную особу, бессердечную по отношению к крепостным и готовую ради денег «вытерпеть горячку с пятнами» (как выражается ее сын).
  
XXXVIII
 
 
 
Никто и спорить тут не станет,
 
Хоть за Елену Менелай
 
Сто лет еще не перестанет
 
Казнить Фригийский бедный край,
 
Хоть вкруг почтенного Приама
 
Собранье стариков Пергама,
 
Ее завидя, вновь решит:
 
Прав Менелай и прав Парид.
 
Что ж до сражений, то немного
 
Я попрошу вас подождать:
 
Извольте далее читать;
 
Начала не судите строго;
 
Сраженье будет. Не солгу,
 
Честное слово дать могу.
 
 
  
XXXIX
 
 
 
   Но чай несутъ: дѣвицы чинно
 
   Едва за блюдечки взялись,
 
   Вдругъ изъ-за двери въ залѣ длинной
 
  4 Фаготъ и флейта раздались.
 
   Обрадованъ музыки громомъ,
 
   Оставя чашку чаю съ ромомъ,
 
   Парисъ окружныхъ городковъ,
 
  8 Подходитъ къ Ольгѣ Пѣтушковъ,
 
   Къ Татьянѣ Ленскій, Харликову,
 
   Невѣсту переспѣлыхъ лѣтъ,
 
   Беретъ Тамбовскій мой поэтъ,
 
 12 Умчалъ Буяновъ Пустякову,
 
   И въ залу высыпали всѣ,
 
   И балъ блеститъ во всей красѣ.