Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина

  
XVII
 
 
 
   И вновь задумчивый, унылый
 
   Предъ милой Ольгою своей,
 
   Владиміръ не имѣетъ силы
 
  4 Вчерашній день напомнить ей;
 
   Онъ мыслитъ: «буду ей спаситель.
 
   Не потерплю, чтобъ развратитель
 
   Огнемъ и вздоховъ и похвалъ
 
  8 Младое сердце искушалъ;
 
   Чтобъ червь презрѣнный, ядовитый
 
   Точилъ лилеи стебелекъ;
 
   Чтобы двухутренній цвѣтокъ
 
 12 Увялъ еще полураскрытый.»
 
   Все это значило, друзья:
 
   Съ пріятелемъ стрѣляюсь я.
 
 
  
XVIII
 
 
 
   Когда бъ онъ зналъ, какая рана
 
   Моей Татьяны сердце жгла!
 
   Когда бы вѣдала Татьяна,
 
  4 Когда бы знать она могла,
 
   Что завтра Ленскій и Евгеній
 
   Заспорятъ о могильной сѣни:
 
   Ахъ, можетъ быть, ея любовь
 
  8 Друзей соединила бъ вновь!
 
   Но этой страсти и случайно
 
   Еще никто не открывалъ.
 
   Онѣгинъ обо всемъ молчалъ;
 
 12 Татьяна изнывала тайно;
 
   Одна бы няня знать могла,
 
   Да недогадлива была.
 
 
1–2 В 1819 г. Марселина Деборд-Вальмор (см. коммент. к главе Третьей, между XXXI и XXXII, Письмо Татьяны, строки 35–46) опубликовала романс, начинаюшийся со слов «S'il avait su quelle âme il a blessée…» <«Если бы он знал, какую душу ранил..»>.
7–8 ее любовь / Друзей соединила б вновь. Она вспомнила бы, кроме того, что героиня Руссо Юлия д'Этанж (чей отец, мрачный Барон, убил друга в поле — и это воспоминание всегда преследовало его) в первой части романа сумела предотвратить поединок между своим возлюбленным и его лучшим другом.
  
XIX
 
 
 
   Весь вечеръ Ленскій былъ разсѣянъ,
 
   То молчаливъ, то веселъ вновь;
 
   Но тотъ, кто музою взлелѣянъ,
 
  4 Всегда таковъ: нахмуря бровь,
 
   Садился онъ за клавикорды,
 
   И бралъ на нихъ одни аккорды;
 
   То, къ Ольгѣ взоры устремивъ,
 
  8 Шепталъ: не правда ль? я счастливъ.
 
   Но поздно; время ѣхать. Сжалось
 
   Въ немъ сердце, полное тоской;
 
   Прощаясь съ дѣвой молодой,
 
 12 Оно какъ будто разрывалось.
 
   Она глядитъ ему въ лицо.
 
   — «Что съ вами? — «Такъ» И на крыльцо.
 
 
4 нахмуря бровь. Буквальное понимание приводит к курьезной ошибке: правильной формой было бы употребление существительного во множественном числе — «брови».
 
14 Так. Соответствует жесту пожимания плечами.
  
XX
 
 
 
   Домой пріѣхавъ, пистолеты
 
   Онъ осмотрѣлъ, потомъ вложилъ
 
   Опять ихъ въ ящикъ, и, раздѣтый,
 
  4 При свѣчкѣ, Шиллера открылъ;
 
   Но мысль одна его объемлетъ;
 
   Въ немъ сердце грустное не дремлетъ:
 
   Съ неизъяснимою красой
 
  8 Онъ видитъ Ольгу предъ собой.
 
   Владиміръ книгу закрываетъ,
 
   Беретъ перо; его стихи,
 
   Полны любовной чепухи,
 
 12 Звучатъ и льются. Ихъ читаетъ
 
   Онъ вслухъ, въ лирическомъ жару,
 
   Какъ Д. пьяный на пиру.
 
 
12–14 Барон Антон Дельвиг (6 авг. 1798–14 янв. 1831) — один из самых близких друзей Пушкина, второстепенный поэт, автор милых идиллий, народных песен, искусных сонетов и нескольких превосходных дактилических гекзаметров, любопытно сочетавший стиль классический и простонародный, амфору и самовар. Очень выразительный рисунок (ок. 1820 г.), на котором он — веселый и пьяный, в очках и растрепанный — воспроизведен из альбома его современника в статье И. Медведевой «Павел Яковлев и его альбом» [68].
По удивительному совпадению, Дельвиг умер в годовщину смерти вымышленного персонажа, Ленского (который в канун роковой дуэли сравнивается с Дельвигом); а поминальная — в память смерти Дельвига — встреча его друзей (Пушкина, Вяземского, Баратынского и Языкова) состоялась в московском ресторане 27 янв. 1831 г. — в точности за шесть лет до роковой дуэли Пушкина.
Именно Дельвиг язвительно заметил, что чем ближе к небесам, тем холоднее стихи (как сообщил об этом Пушкин в рукописной заметке), и именно Дельвиг собирался поцеловать руку Державину во время посещения последним Лицея (см. коммент. к главе Восьмой, II, 3).
Лучшее стихотворение Дельвига — то, которое он посвятил Пушкину, своему товарищу по Лицею в январе 1815 г. (издано в том же году в «Российском музеуме», № 9). Юноша шестнадцати лет, предсказывающий в подробностях литературное бессмертие юноше пятнадцати лет в таком же бессмертном стихотворении, — это сочетание гениальной интуиции и действительной судьбы, которому я не могу найти параллели в истории мировой поэзии:
 
 
Кто, как лебедь цветущей Авзонии,
 
Осененный и миртом и лаврами,
 
Майской ночью при хоре порхающих,
 
В сладких грезах отвился от матери, —
 
 
 
Тот в советах не мудрствует; на стены
 
Побежденных знамена не вешает;
 
Столб кормами судов неприятельских
 
Он не красит перед храмом Ареевым;
 
 
 
Флот, с несчетным богатством Америки,
 
С тяжким золотом, купленным кровию,
 
Не взмущает двукраты экватора
 
Для него кораблями бегущими.
 
 
 
Но с младенчества он обучается
 
Воспевать красоты поднебесные,
 
И ланиты его от приветствия
 
Удивленной толпы горят пламенем.
 
 
 
И Паллада туманное облако
 
Рассевает от взоров, — и в юности
 
Он уж видит священную истину
 
И порок, исподлобья взирающий!
 
 
 
Пушкин! Он и в лесах не укроется!
 
Лира выдаст его громким пением,
 
И от смертных восхитит бессмертного
 
Аполлон на Олимп торжествующий.