"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Мне не хватило времени переодеться, — пояснила я. — Вчера меня доставили сюда на лодке и пронесли во дворец, завернув в ковер.
— Эта история уже известна всему городу. На улицах только о тебе и говорят. Как же я рада, что ты цела и невредима! А ведь до недавнего времени троица гнусных прихвостней твоего брата, эти напыщенные индюки, распускали слухи, будто тебя нет в живых.
— От троицы осталась пара, — сказала я.
— Цезарь?.. — Вопрос Хармионы застыл в воздухе.
— Выслал Феодота, — сказала я. — Он больше нас не побеспокоит.
— А ты видела Цезаря? — деликатно спросила она.
— Как известно всему городу, — сказала я ее же словами, — меня доставили прямо к нему в том самом ковре.
Она рассмеялась.
— Наверное, он был потрясен до глубины души.
— Может быть, но ничем потрясения не выказал. Ну, это долгая история, и я расскажу ее, когда будет время. А сейчас мне нужно по-царски нарядиться для пира, устроенного внизу. Постарайся сделать меня красавицей, достойной царства.
«Сделай меня красавицей, достойной любви», — хотелось мне сказать.
Но если имеешь дело с Цезарем, то приходится иметь дело с царствами, коронами и странами. Любовь, если она вообще приходит, следует за ними.
И вот я стояла у входа в огромный церемониальный зал, прислонившись спиной к прохладным панелям черного дерева. Я надела жемчуга из Красного моря и чувствовала себя окутанной лунным светом. Хармиона искусно вплела жемчужины в мои ниспадавшие по шее волосы, а самые крупные и ценные я вдела в уши, и они покачивались всякий раз, когда я двигала головой.
Тело мое было обернуто в полупрозрачный и струящийся, как дымка, шелк из Сидона, на ногах красовались плетеные сандалии из посеребренной кожи. Я стояла неподвижно и вдыхала аромат лотоса, которым Хармиона натерла сгибы моих локтей и то место на шее, где пульсирует жилка. На протяжении всего дня я чувствовала, что мое тело стало другим. Оно словно напоминало: то, что случилось, реально и необратимо.
Музыканты мягко перебирали струны лир и выдували на флейтах нежные мелодии. Звуки отдавались эхом от полированных каменных стен.
Потом послышался другой звук — топот сапог. Шли солдаты. Придворная гвардия или легионеры Цезаря? Когда в зал вошли вооруженные люди, я узнала римские плащи и копья.
Цезарь пришел в сопровождении своих воинов, однако на сей раз предпочел надеть не облачение полководца, а белую с пурпурной каймой тогу римского консула. Должно быть, он встретился с цирюльником и брадобреем, ибо щеки его были гладко выбриты, а волосы аккуратно подстрижены. Мне он казался великолепным, как Аполлон, хотя я видела, что он немолод, невысок ростом и словно придавлен грузом власти над целым миром.
«Позволь мне помочь тебе нести это бремя, — подумала я. — Оно слишком тяжкое для одного человека».
Римляне приблизились, и Цезарь выступил вперед. Он пристально глядел на меня, и я поняла, что он видит меня преображенной, не похожей на ту низложенную царицу, с которой он провел ночь.
Цезарь протянул руку, я молча приняла ее, и мы вместе направились к огромному церемониальному столу. Столешница была изготовлена из огромного ствола дерева с Атласских гор, а ножками служили слоновьи бивни. Цезарь не смотрел на меня, но я ощущала его внимание. Наконец он склонился ко мне так близко, что от его дыхания покачнулась одна из моих сережек, и прошептал:
— Сегодня длинный день, и мне кажется, будто я снова и снова впервые встречаю тебя, каждый раз в новом обличье. Какое из них настоящее?
Я повернула голову, не наклонив ее; получилось величественно и царственно.
— И я видела много Цезарей, — сказала я. — Какой из них настоящий?
— Ты узнаешь после пира, — ответил он, не сводя с меня темных оценивающих глаз. — Ибо ты прекрасна, дитя Венеры.
— А разве ты сам не дитя Венеры?
Как ни удивительно, но по материнской линии род Цезаря действительно восходил к Венере.
— Да, — шепнул он мне на ухо, обдав его теплым дыханием. — Как я уже говорил, мы с тобой сродни друг другу. Может быть, дело как раз в том, что в нас обоих есть частица этой богини.
 
В этот момент появился Потин. Он медленно пробирался к своему месту, жесткое полотно одеяний топорщилось на его жирном теле, и он походил на толстый ходячий свиток папируса. Потин напомадил и завил волосы, а в ушах его болтались огромные серьги, оттягивавшие мочки.
За ним шел Птолемей в облачении древнего фараона. А следом из дальнего конца зала с достоинством шествовали Арсиноя и младший Птолемей.
Все взгляды мгновенно обратились к Арсиное. Исполненная грации плавная походка, мерцающий шелковый наряд, зачесанные наверх в греческом стиле темные волосы — даже Елена Троянская не могла бы сравниться с ней красотой.
Я увидела, что к ней обращен и взор Цезаря. Глаза его расширились. Он не шелохнулся, но я уловила его возбуждение. А ведь Цезарь и восемнадцатилетняя Арсиноя до моего появления провели вместе во дворце не меньше двух недель. Что происходило между ними? Они никак не показали, что знакомы, но это ни о чем не говорило. Арсиноя была настолько хороша, что ее прелесть никого не оставляла равнодушным; она внушала либо желание, либо зависть. Ну а Цезарь… я узнала его натуру.
Сестра заняла свое место на царском ложе, улыбаясь полными подкрашенными губами. Ее яркие голубые глаза буквально вбирали, втягивали Цезаря в себя. Арсиноя рассылала свои стрелы столь недвусмысленно, что это, на мой взгляд, граничило с непристойностью. Я ненавидела ее!
Зал наполнился гостями, и их приветствовал Цезарь. Затем к ним обратилась я, и Птолемей произнес несколько заученных фраз ломким, срывающимся голосом. Потом Цезарь снова встал и воскликнул:
— Давайте же в знак ликования наденем праздничные венки и гирлянды, ибо я возглашаю, что на этой земле вновь воцарился мир! Царица Клеопатра и царь Птолемей согласились жить в сердечном согласии, править совместно и единодушно!
Цезарь поднял гирлянду из лотосов, васильков и роз, накинул себе на шею и возгласил:
— Возрадуемся вместе!
Меня порадовало то, что он говорил о единении, но не о браке. Я чувствовала, что эта тема неприятна и ему; развивать ее он стал бы лишь в случае крайней необходимости.
Слуги сновали по залу с подносами, раздавая гостям цветочные гирлянды. Соприкосновение с теплой кожей усиливало аромат, и скоро благоухание наполнило зал.
Потом Цезарь поднял усыпанный драгоценными камнями кубок со столь же драгоценным фалернским вином, призывая всех выпить в знак ликования.
Сам он, однако, — я заметила это по неподвижности его кадыка — пить не стал, а лишь подержал чашу у губ, поставил и поманил к себе слугу с хрустальным сосудом, наполненным ароматной водой для омовения рук.
Неожиданно Цезарь снова воздел руки, а когда взоры собравшихся обратились к нему, произнес:
— И вот еще что. Я уполномочен объявить, что в знак дружбы Рим возвращает дому Птолемеев остров Кипр. Управлять им будут царевна Арсиноя и царевич Птолемей.
Брат и сестра медленно встали. Изумленные гости приветствовали их радостными восклицаниями, хотя сами новоявленные правители пребывали в изумлении. Впрочем, я уже поняла, что такова манера Цезаря: и на поле боя, и вне его он ошеломлял всех, с кем имел дело.
Он посмотрел на меня, и по едва уловимой перемене выражения глаз и собравшимся вокруг рта морщинкам я смогла прочесть молчаливое послание: «Я говорил тебе, что после пира ты узнаешь меня лучше».
— Разве волен Цезарь своей властью дарить владения Рима? — холодно осведомилась я.
— Да, — ответил он. — Тебя это устраивает?
— А должно? Ты ведь отдал остров не мне.
— Я отдал его тебе, под твой протекторат. В подарок от меня.
Сердце мое забилось так сильно, что некоторое время я не могла говорить. Я понимала: Цезарь сделал смелый жест, который повлечет за собой бурю негодования в сенате.
Началась трапеза. Блюда сменялись, и я не могла не восхититься нашими придворными поварами, сумевшими за короткое время, без предварительного уведомления, приготовить роскошное угощение. Помимо обычной жареной говядины, козлятины и утятины нам предложили пурпурных моллюсков, медуз, рыбные пироги, мед из Аттики и орехи из Понта.