Классическая проза Дальнего Востока

Не простой это карась, подумал я, подошел поближе - и правда: лужа - совсем мелкая - карась необычайной величины.
"Как же ты здесь очутился!" - спрашиваю я, а карась отвечает: "Я посыльный водяного и путь держу к озеру. Но в этом месте силы оставили меня, и я свалился в эту лужу. У меня пересохло в горле, и, видно, смерть моя близка. Я окликнул тебя, чтобы ты мне помог".
А я ему говорю в ответ: "Дня через два-три я как раз намерен отправиться в те края. Возьму тебя с собой, а там выпущу в воду", - а рыба молвит: "До тех пор я ждать не могу. Лучше ты сейчас принеси пригоршню воды и смочи мне горло".
Я сделал, как он велел, и тем самым хоть немного облегчил его участь. То, что случилось с карасем, напоминает мое нынешнее положение. Ежели сегодня мне нечего будет есть, я умру от голода. Запоздалая тысяча золотых... Потом в ней не будет проку. - Так сказал Чжуан-цзы.
С тех пор и пошло выражение "запоздалая тысяча".
  
Из "Сказания о доме тайра"  [90]
   
Свиток первый
   
1 Храм Гион
 
 
 
Над храмами Гиона
 
Звонят колокола,
 
В их голосах мы слышим:
 
Живущее непрочно.
 
На вечном древе "сяра"
 
Белым-белы цветы,
 
Их вид закон являет:
 
Цветущее истлеет непременно.
 
Исчезнут гордые,
 
Их век, увы, недолог,
 
Как сновидение
 
Короткой вешней ночи.
 
Погибнут храбрые,
 
Подобно расточатся,
 
Как праха горсть
 
Пред дуновеньем ветра.
 
 
( Стихи в переводе В. Сановича.)
В давние времена в чужих краях немало было тому примеров - циньский Чжао-гао, ханьский Ван Ман, лянский Чжу И, танский Лу-шань... Никто из них не следовал мудрому пути государей древности; до нужд народа им дела не было, сами же они погрязали в наслаждениях; внимали пустым наветам, не помышляя о подлинных опасностях - о смутах, грозящих государству; и этот путь привел их всех к скорой гибели.
А в недавнюю пору у нас, в родной стране, был Масакадо в годы Сёхэй, и Сумитомо в годы Тэнгё, и Ёситика в годы Кова, и Нобуёри в годы Хэйдзи, и многие, и многие другие... Все они, каждый на свой лад, отличались гордыней и жестокостью; однако всех их превзошел совсем недавно князь Тайра Киёмори, - о его деяниях, о его правлении передают такое, что, поистине, не описать словами и даже представить себе трудно.
Родословная князя такова: он был наследником и старшим сыном асона Тайра Тадамори, начальника сыскной управы, и внуком Масамори, правителя земли Сануки; а тот был потомком в девятом поколении принца Кадзурахара, пятого по счету родного сына государя Камму. Имя "Тайра" впервые получил Такамоти - внук сего принца - при назначении на должность правителя земли Кадзу-са. Должность эта отделила его от двора, и Такамоти стал простым вассалом. Шесть поколений Тайра, от Куника, сына Такамоти, и вплоть до Масамори, исполняли должность правителя в различных землях, однако почетным правом являться ко двору они не обладали.
  
4 Кабуро
 
Случилось так, что в третьем году эры Ниннан, в одиннадцатый день одиннадцатой луны князь Киёмори, пятидесяти лет от роду, внезапно занемог и, надеясь остаться в живых, поспешно принял духовный сан. В монашестве имя его стало Дзёкай - "Океан чистоты". Поступок его и в самом деле оказался угодным богам - мгновенно исцелился он от тяжкого недуга и впоследствии свершил свой жизненный путь сполна. Под порывами ветра гнутся деревья и травы - перед ним покорно склонялись люди; дождь увлажняет землю - волю его впитывали все вокруг.
 
Самые знатные вельможи, самые храбрые герои не могли соперничать с многочисленными отпрысками семейства нового инока Киёмори, владельца усадьбы Рокухара. А князь Токитада, шурин Правителя-Инока, так прямо и говорил: "Тот не человек, кто не из нашего рода!" Мудрено ли, что каждый старался как-нибудь породниться с домом Тайра. Да и во всем, будь то покрой одежды или обычай по-особому заламывать шапку, стоило только заикнуться, что так принято в Рокухара, как все спешили сделать похоже.
Но в нашем мире так уж повелось, что какой бы мудрый правитель, какой бы добродетельный государь ни стоял у кормила власти, всегда найдутся никчемные людишки, обойденные судьбой неудачники, - в укромном месте, где никто их не слышит, осуждают и бранят они власти предержащие; однако в эти годы, когда процветал весь род Правителя-Инока, не было ни единого человека, который распустил бы язык и решился поносить семейство Тайра.
А все оттого, что Правитель-Инок собрал триста отроков четырнадцати - пятнадцати лет и взял их к себе на службу; подрезали им волосы в кружок, сделали прическу "кабуро" и одели в одинаковые красные куртки. Постоянно бродили они по улицам, обшаривая весь город. И стоило хоть одному из них услышать, как кто-то дурно отзывается о доме Тайра, тотчас созывал он своих дружков, гурьбой врывались они в жилище неосторожного, всю утварь, все имущество разоряли и отбирали, а самого вязали и тащили в Рокухара. Вот почему, как бы ни относились люди к многочисленным отпрыскам дома Тайра, как бы ни судили их в душе, никто не осмеливался сказать о том во всеуслышание.
При одном лишь слове "кабуро!" и верховая лошадь, и запряженная волами повозка спешили своротить в переулок. И в запретные дворцовые ворота входили и выходили кабуро без спроса, точь-в-точь, как сказано: "Свободно входили и выходили из Запретных ворот, но никто не смел спросить у них имя; и столичные чиновники отворачивали взор, притворяясь, будто они не замечают этого".
 Среди придворных государя-отца Го-Сиракава были вельможа Фудзивара Наритика, придворные Сайко, Сюнкан и другие; все они были в большой чести у Го-Сиракава и вместе со своим повелителем замышляли погубить могущественных владетелей из рода Тайра. 
 В Оленьей долине, имении Сюнкана, управителя богатых земель монастыря Хоссёдзи, составился заговор. В тайных встречах участвовал и сам Го-Сиракава. Дайнагон Наритика готовил оружие, Сайко и Сюнкан также усердно собирали отряды для воору-женного нападения на Тайра... 
 Как раз в это время монахи Священной горы Хиэй подали жалобу на бесчинства и притеснения со стороны правительственных чиновников Моротака и Мороцуна. Это были сыновья Сайко, любимца государя. Разгневанный жалобой монахов, Го-Сиракава приказал отправить в ссылку настоятеля Священной горы, преподобного Мэйуна. 
 Однако монахи отвергли назначенного двором нового настоятеля, силой отбили прежнего, спрятали его в укромном месте и приготовились, в случае надобности, оказать вооруженный отпор... 
  
Свиток второй
   
3 Казнь Сайко
 
Услышав, что монахи Горы не отпускают Мэйуна, государь-отец Го-Сиракава разгневался еще пуще. К тому же инок Сайко ему нашептывал: "Монахи Горы не первый раз осмеливаются подавать дерзостные прошения, но теперешнее их ослушание беспримерно! Надо проучить их хорошенько!" Так говорил он, нисколько не предполагая, что его самого в скором времени ждет погибель, и так же мало помышляя о святости горы Хиэй и великого божества, ее покровителя. Его речи еще сильнее распаляли гнев государя. Недаром говорится: "Наветы вассала рождают усобицу в государстве". И в самом деле, это истинно так! И еще сказано: "Заросли орхидей стремятся расти, но осенний ветер ломает побеги; светом мудрости хочет государь озарить страну, но вассал-клеветник омрачает свет".