Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769-1791)

Попов не поехал с князем, приказавшим ему «остаться здесь на некоторое время в разсуждении начинающихся конференций… Рейс-эфенди был болен, тож и Мурузий, драгоман Порты, но как уже они теперь на ногах, то и положено послезавтре первый иметь съезд, и все, что только возможно, будет употреблено к скорейшему совершению мирного дела. Князь Николай Васильевич (Репнин. — В.Л.) выдержал горячку и после оной, испрося отпуск, отправился в Москву» (Из письма Попова к Безбородко от 2.Х. Автограф. — РГВИА. Ф. 52. Оп. 2. Д. 38. Л. 39-39об.).
В эти самые дни Храповицкий записывает в Дневнике: «4 октября. Поутру Рожерсон (придворный лейб-медик. — В.Л.) донес Ея Величеству, что Сутерланд едва ли день сей переживет: он умер во втором часу пополуночи…» Это сообщение о смерти придворного банкира Р. Сутерланда накануне смерти Потемкина послужит основанием для одного из мифов, о которых речь ниже. «11 октября, — продолжает записывать Храповицкий, — в обед приехал курьер, что 1-го октября Князю Потемкину опять хуже: — опять слезы и отчаяние. В 8 ч. пустили кровь, в 10 легли в постель. 12 октября. Курьер к пяти часам пополудни, что Потемкин повезен из Ясс и, не переехав сорока верст, умер на дороге, 5-го октября, прежде полудня… Слезы. — Жаловались, что не успевают приготовить людей: теперь не на кого опереться».
5. Х. 1791 Попов из Ясс посылает два письма императрице с разницей в несколько часов. В первом он сообщает, что до получения журнала медиков о болезни князя «по вчерашний вечер» он удерживал курьера «до сего утра и теперь имею счастие донести, что Его Светлость прошедшую ночь провел до первого часу спокойно и раза два засыпал по получасу, но потом часто жаловался на слабость и что все кости болят. Сие он и вчера чувствовал к удовольствию медиков, находящих в том хорошей признак. Нетерпеливость ехать так была велика, что едва только стало разсветать, то Его Светлость приказал положить себя в коляску и в седьмом часу утра благополучно в путь отправился» (Автограф. — РГВИА. Ф. 52. Оп. 2. Д. 94. Л. 27-27об.). Но в конце дня прискакал курьер с известием о смерти Потемкина. Попов пишет к Безбородко и просит его «подать письмо Ея Величеству, доносящее о кончине Светлейшего Князя» (Там же. Д. 38. Л. 68). Во втором письме Попова Екатерине говорилось: «Удар свершился, Всемилостивейшая Государыня. Светлейшего Князя Григория Александровича нет более на свете. По утру он зделался очень слаб, но приказывал скорее ехать. Наконец, не доезжая Большой горы, верстах в сорока от Ясс, так ослабел, что принуждены были вынуть его из коляски и положить на степи. Тут и испустил он, к горестнейшему нашему сожалению, дух свой. В горьком отчаянии, сирый, оставленный, прибегаю под матерний покров твой» (Автограф. — РГВИА. Ф. 52. Оп. 2. Д. 94. Л. 30).
16. Х Храповицкий записывает: «Продолжение слез; мне сказано: „Как можно мне Потемкина заменить: он был настоящий дворянин, умный человек, его нельзя было купить. Все будет не то. Кто мог подумать, что его переживет Чернышев и другие старики? Да и все теперь, как улитки, станут высовывать головы“. Я отражал тем, что „все это ниже Вашего Величества“. „Так, да я стара. Он настоящий был дворянин, умный человек, меня не продавал; его не можно было купить“. Граф Ал[ександр] Андреевич Безбородко поехал перед полуднем…» (на мирный конгресс, заменить умершего. — В.Л.).
Все эти подробности приведены с целью дать читателю возможность получить из первых рук картину болезни и смерти Потемкина, которая быстро стала обрастать легендарными подробностями. Уже в 1792 г. в антипотемкинском романе-памфлете «Пансалвин Князь Тьмы» (антитеза: Светлейший князь — князь Тьмы, была слишком очевидной) рассказывалось о дуэли Пансалвина с генералом, которого он оскорбил. Противник Пансалвина якобы случайно задел кончиком обнаженной шпаги ядовитую южную траву и было достаточно пустяковой царапины, чтобы могущественный соправитель знаменитой царицы Миранды заболел и скончался. После бурного и недолгого царствования Павла I (переделывавшего все, что было создано его матерью и Потемкиным) граф А.Ф. Ланжерон уже слышал версию об отравлении князя. Историк А.Г. Брикнер, имевший возможность ознакомиться с «Записками» Ланжерона, хранившимися в парижском архиве, писал, что мемуарист упоминает о «нелепом слухе, будто бы Потемкина отравил доктор Тиман». «Кто бы мог приказать это сделать? Екатерина ли? Зубовы ли? Я их знал и утверждаю, что это положительно невозможно», — приводит Брикнер слова Ланжерона и добавляет (ссылаясь на его мемуары): «Зато Ланжерон знал, что императрица оплакивала кончину Потемкина, что она в нем нуждалась и считала его своим защитником и сотрудником» (ИВ. 18951 Декабрь. С. 841–842). Стоит напомнить, что Брикнер был единственным российским историком, который написал монографию о Потемкине, опираясь на новые материалы, введенные в научный оборот в конце XIX в. Другой известный историк В.А. Бильбасов, собиравший в те же годы материалы для своей многотомной истории Екатерины Великой, снял копию с маленькой записочки, составленной сенатором Р.И. Рербергом (ум. в 1871). В ней говорилось: «Фельдмаршал Потемкин был отравлен по приказанию Екатерины II доктором Тиман, при нем находившемся в Яссах; доктор получил хорошую пенсию и отправлен за границу. Я знал этого доктора» (РНБ ОР. Ф. 73. Д. 315. Л. 1). Составители Русского биографического словаря, готовя статью о И.К. Тимане (1906 г.) ни словом не упоминают о «страшном преступлении» доктора, пользовавшегося, по их словам, расположением и покровительством Потемкина. Зато они приводят факт, не известный Рербергу: 12.II.1792 Екатерина II пожаловала Тимана в лейб-медики. Пожалование немыслимое, вызывающее, если принять на веру слова сенатора. Наконец, известный мемуарист A.M. Тургенев, вспоминавший и действительно происходившие события, и слухи (он писал свои полуанекдотические «Записки» стариком), упомянул версию об отравлении Потемкина. «Лучше было бы, когда бы Князь не объявил намерения своего „вырвать зуб“. Князь приехал в Петербург, и, как все утверждают, ему был дан медленно-умерщвляющий яд. Банкир Сутерланд, обедавший с Князем вдвоем в день отъезда, умер в Петербурге, в тот же день, тот же час и чувствуя такую же тоску, как Князь Потемкин чувствовал, умирая на плаще среди степи, ехавши из Ясс в Николаев» (Былое, 1918, № 13. С. 156). Эту версию растиражировал автор романа «Фаворит». Но никто из упомянутых «свидетелей» не только не знал, но даже не подозревал о письмах Екатерины князю и о его ответных письмах, впервые представленных в настоящем издании. Не знали они о письмах B.C. Попова, рисующих тяжелую картину эпидемии, свирепствовавшей в Галаце и Яссах летом-осенью 1791 г. Смерть принца Виртембергского, болезнь князя Репнина и турецкого министра иностранных дел, прибывшего на переговоры (как, впрочем, почти всех членов русской и турецкой делегаций), болезнь генералов, офицеров и солдат — вот фон, на котором развивался предсмертный недуг Светлейшего, прибывшего на юг завершить дело всей своей жизни — утвердить Россию в ранге Черноморской державы. «Он творил чудеса, — писал Ланжерон. — Он занял Крым, покорил татар, положил начало городам Херсону, Николаеву, Севастополю, построил везде верфи, основал флот, который разбил турок; он был виновником господства России в Черном море и открыл новые источники богатства для России». «Ему обязаны мы Черным морем», — вторил Ланжерону молодой Пушкин.