За краем Вечности (СИ)

— …держишь? Заткни его уже.
— …это ты от злости побелел? Ах нет, это пудра с парика на рожу осыпалась!
Приглушённый удар и болезненный хрип.
Я нервно заелозила на банке, ноготь царапнул планшир. Лодка неощутимо ударилась о подножие форштевня «Августиниуса», я дрогнула. Взгляд забегал по неприступным бортам. Отголоски разговоров приобрели свирепый характер: послышалась неразборчивая речь, интонации которой подходили на смертный приговор. В ответ смешок — и очередная шутка про парик Стивенса.
— …привязал? Ну что, Воробей. Пташка станет кормом для рыбок, — и низкий раскатистый смех. Я подорвалась с места, панически соображая. В памяти ускоренно прокручивался эпизод одной малоизвестной киноленты, и внутренний голос повергал в ужас: «Это популярная среди пиратов казнь — привязать человека за ногу к якорю и утопить. Ты совсем рядом, но ничего не сможешь сделать».
— …второй раз тебе не отвертеться от смерти. — Драматическая пауза, и преисполненное триумфом и ехидством: — Сбросить якорь!
Загрохотала цепь. В считанных сантиметрах от моей лодки в воду врезался якорь. Холодные волны взорвались мощными брызгами. Лодку ощутимо занесло назад. Мелькнул трос, тянущийся от якоря наверх — и с борта «Августиниуса» сорвался человек, привязанный к его другому концу.
— Джек! — Я подалась всем телом навстречу. Волна податливо толкнула лодку обратно, и Воробей, с мощным плеском рухнувший в воду, вцепился в планшир. Я отчаянно перегнулась через борт, хватая его за руки.
— Опять эта дрянь?! — донеслось сверху. Хлопнул выстрел. Пуля взбила воду у подножия лодки. А следом голосом Тима громыхнуло:
— Не смей! — и звуки борьбы.
На доли секунды мы с Джеком пересеклись отчаянными взглядами. Но верёвка, которой он был привязан к брошенному якорю, неумолимо натянулась — и его с силой рвануло вниз. Мой вскрик слился с поспешным глотком воздуха: я ни за что не смогла бы разжать руки, и подгнивший борт лодки под моими рёбрами с надрывным хрустом проломился. Вода сошлась над головой в мгновение ока. С невиданной мощью и скоростью якорь тянул нас вниз, выдавливая весь воздух. Руки вцепились в рукав Джека мёртвой хваткой. Мышцы сковало холодом, мешая дотянуться до кинжала. В глазах мутнело от быстрого перепада давления. Единственным звуком стал тонкий звон в ушах на фоне гула воды. Верёвку нужно было перерезать прямо сейчас, иначе не закончившийся воздух, а тяжесть толщи воды сделают своё дело.
Где-то внизу гулко и мощно ударился о дно якорь. Нас дёрнуло вниз, в лицо взмыли вихри мокрого песка. Вокруг разверзлась чёрная бездна: на самом дне оказалось потусторонне тихо и уютно. Глубина успокаивала и расслабляла; выдавливала ощущение опасности, а вместо неё создавала странную эйфорию. Бульканье воды в ушах дезориентировало и всё больше подначивало сделать вдох.
На уровне рефлекса я нащупала на поясе кинжал. Внутренний голос доносился отдалённым эхом, напоминая, что даже у многих профессиональных ныряльщиков глубина сносила крышу, и они не замечали, как находили свою смерть на дне.
Рука дёрнула эфес. Джек лихорадочно попытался перехватить кинжал, однако я нырнула к верёвке, давая понять: я сама. Клинок слабо и жалко заскользил по тросу, привязанному к ноге Джека. Вкрадчивый страх пробежал по телу судорогой и жутким пониманием: не успею. В глазах мутнело, в груди мучительно жгло, холод и темнота мешали движениям, отчего пилить приходилось почти наугад, не чувствуя собственных движений. Канат треснул. Оставалось совсем немного — и канату, и мне. Наконец, последние волокна разошлись под лезвием кинжала. Распиленная верёвка стала плавно парить в воде; кинжал выскользнул из руки в темноту. Мы рванулись к поверхности.
Бледные просветы в огромной толще воды были слишком далеко, а силы на исходе, отчего я чувствовала себя беспомощной мухой, которая барахтается в кружке с водой. Вкладывая силы до предела, бешено работая руками и ногами, мне казалось, что я дёргаюсь на одном и том же месте, а поверхность не приближается. Внезапно наверху в воду рухнула тёмная фигура человека — и плавно пошла ко дну. В тускло подсвеченных фонарями волнах от него расходилось мутное тёмное облако крови. Я беззвучно поперхнулась, выплёвывая пузырьки драгоценного воздуха. Глаза расширилось от обжигающей соли — и я отчаяннее погребла вверх. Несколько бешеных рывков — и я стремительно вырвалась на поверхность. Истошный глоток кислорода — и рябь перед глазами отступила.
 
Стук сердца набатом расходился по телу, сотрясая каждую клеточку. На поверхности сделалось непривычно холодно. Неповоротливый силуэт «Августиниуса» отдалился, и я мысленно возблагодарила Бога за то, что волны отнесли нас на достаточное расстояние от него, а ночь оказалась настолько тёмной, что правдами-неправдами с борта им не удастся нас разглядеть. На смену безумной радости быстро нахлынула тревога: я заозиралась, суматошно молотя по воде в поисках Джека. Сердце с поразительной скоростью ушло в пятки — впрочем, всего лишь на несколько секунд, до того момента, как в считанных ярдах из-под воды вырвался тёмный силуэт, лихорадочно хватая воздух. С души свалился камень, и я погребла навстречу Джеку. Но в метре от него я в замешательстве замерла, подсознанием чувствуя, что что-то не так. Стоило приблизиться, и я забыла, как дышать, понимая, что именно меня смутило: в охапке Джека безвольно держался на поверхности ещё один человек — тот, кого сбросили с корабля, когда мы всплывали.
— Дже… — я спохватилась на полуслове, пересекаясь взглядом с тем, кому он помогал удерживаться на воде. Широко распахнутые знакомые серые глаза источали боль и ужас, а тёмное блестящее пятно на его груди расширялось с каждым рваным вдохом. — Тим… — задрожало севшим голосом. Я захлебнулась в холодном воздухе, подгребая к ним. — Тим!
В ответ на мой жалкий писк парусный мастер с трудом поднял остекленелый взгляд, а Джек сердито шикнул:
— Тихо, — и сурово скосил глаза на «Августиниус». Я судорожно сглотнула. Растерянный, опустошённый взгляд суматошно бегал от корабля к Тиму, поднимался к Джеку, и снова скользил по морю, не решаясь остановиться на чём-то конкретном, пока не наткнулся на недалёкий скалистый силуэт островка.
— Джек, там… — и я кивнула в сторону возвышения над водой. Не говоря ни слова, мы погребли к суше, поддерживая Тима под локти. Я мелко стучала зубами и, кажется, слегка подвывала. В этом молчании на меня набросились все те страхи и мысли, от которых я так долго и упорно отгораживалась, которые не допускала. Возводила неприступные стены, искала пути отхода, строила планы. Но усталость — чёртова усталость — неумолимо выплеснулась наружу. И это было единственное чувство, что осталось во мне: ни предрассветный холод, ни далёкое расстояние до берега больше не смущали. Слух улавливал лишь надрывное дыхание Тима. После всего пережитого меня окутало странное смирение и понимание, ужасающее своей очевидностью: его не спасти. И вместо того, чтобы рыдать в голос, биться в истерике и проклинать несправедливость жизни, я могла лишь грести к берегу, закинув тяжёлую руку парусного мастера себе на плечо. Только слёзы — слёзы, которые говорили сами за себя — беззвучными солёными каплями скользили по щекам. Скользили, невесомо падали в морскую воду и смешивались с ней. Навсегда. Сколько слёз море впитало в себя? Сколько крови перемешало с волнами? Сколько жизней забрало…?
Стоило ли другого от него ждать…?
Небо прорезали несмелые просветы, когда мы достигли суши. То, что издалека казалось островом, оказалось скалой, лишённой растительности. Море шумно билось о камни, рассыпаясь пенными волнами. Мы с Джеком с трудом взгромоздили Тима на каменный берег и, изнемогая от переутомления, устроились рядом. Волны бесстрастно лизали тёмные камни, омывая парусного мастера, лишённого сил переместиться. Поэтому мы, не сговариваясь, снова подхватили его под руки и оттащили подальше, к подножию наклонной скалы. Тим ослабленно откинул голову на холодный каменный пол и неосознанно зашарил рукой по своей груди, пытаясь перекрыть рану.