Милорд (СИ)

— Ну этот ваш с венками ведь тоже никого не пялил перед смертью, — цинично заметила Лера вслед за торопливым щелчком зажигалки. — В общем, ты под портрет вообще не подходишь. Ты не хлипенький, не низкий и перетрахал столько девок, что тебя никто не заподозрит.
— Но я живу с мамой, — усмехнулся он.
— А, точно, вот что это за тетка! — с наигранным удивлением воскликнула она. — Кстати о маме. Со школы звонили.
— И какого черта им надо? — Виктора эта новость совершенно не заинтересовала.
— Хотели, чтобы мать пришла. Целый социальный педагог снизошел, представляешь? — она фыркнула. — Я предложила самой прийти, ну типа зачем мать дергать. А она уперлась, нет, говорит, родители нужны. Можно подумать…
— Не сказала, в чем дело?
— Что-то там говорила про каких-то котят или щенков, я ничего не поняла. Вроде как Оксана на урок приперла какого-то котенка в портфеле…
— Лер, ты зачем мне это рассказываешь? — разговор начинал раздражать.
— Да хрен его знает, слушай, а что плохого в том, что ребенок на урок котенка принес? На пол он им что ли нагадил?
— Так почему ты не спросишь у Оксаны или ее учителей? Мать пошла?
— Нет. Достала из шкафа то жуткое платье зеленое, даже погладить попыталась, потом поплакала, повесила обратно в шкаф и села телевизор смотреть.
— Мне каждый раз стыдно за родство с этой женщиной, — без особых, впрочем, эмоций, сообщил Виктор.
— Да ладно тебе, она на самом деле не самой плохой матерью была. По крайней мере старалась очень. За что ты ее так не любишь?
— Она минимум три раза давала нашему отцу, этого что, мало? В газетах еще… что-нибудь писали?
— Ждешь, пока твой поклонник еще кого-нибудь притопит? Нет, никого нет, или не нашли еще. Белых цветов сейчас не достать, только в свадебных салонах, еще видела пару каких-то клоунов с транспарантами у администрации, что-то там про «защитите наших детей», а так всем вообще плевать. По-моему блондинок даже больше стало…
— Замечательно. Вернусь — будет где разгуляться, — привычно попытался скрыть досаду за иронией Виктор.
— Ага, вот из-за таких шуток ты и сидишь как дурак в деревне, — отрезала Лера и положила трубку не прощаясь.
— Почему с женщинами не бывает легко? — риторически спросил он.
«Даже не знаю, как бы тебе объяснить, — Мартин носком ботинка стер след в пыли — треугольник и точку. — Слушай, может ты все-таки попробуешь разобраться с сестрой?»
— Нет. Даже пытаться не стану.
«Тогда дай мне, — миролюбиво попросил Мартин. — Ты же вроде собрался умереть и оставить их на меня? Так дай мне познакомиться с семьей».
Виктор представил, как Мартин разговаривает с Оксаной, ходит к ней в школу и пьет с ней чай по вечерам, и его передернуло. Мартина не заставишь мыть руки после каждого к ней прикосновения, ему не объяснишь, почему ее вообще надо презирать.
— Ты хочешь послушать про котят? Я знал одну особу, которая лучше рассказывала, чем какая-то тетка из районной школы, — неловко пошутил он.
«Ты же сам лишил нас удовольствия ее слушать», — заметил Мартин. Он не стал уточнять, что прекрасно слышит Мари.
— Мир переживет эту потерю, — проворчал Виктор, наклоняясь над ванной.
Прежде чем небрежно вытащить и сложить одеяло, он на несколько секунд замер, запоминая, как его складывал Мартин. Спрашивать потом не хотелось, а тем более просить повторить. А еще очень не хотелось, чтобы Мартин заметил, что он запоминает. Но ему, казалось, было совершенно наплевать.
Ника появилась на пороге спустя пару минут с кружкой чая и газетой. Он жестом отпустил ее и почувствовал секундное глухое раздражение Мартина. Он ничего не сказал и даже не повернулся к проему, но Виктор второй раз за утро почувствовал себя подонком.
Чтобы не сосредотачиваться на этом ощущении, он развернул газету.
Интересующую его хронику печатали в конце. Глаза почему-то болели и слезились, а черные буквы на тускло-серой бумаге постоянно расплывались.
Наконец ему удалось сосредоточиться и найти нужную заметку.
 
Газета сухо зашуршала — он слишком сильно сжал пальцы. С фотографии улыбалась девушка, чем-то неуловимо похожая на Веру, библиотекаря из его школы. Ни одной общей с Мари черты — у девушки на фото глаза были больше, губы — полнее, нос — короче, а подбородок мягче, и смотрела она прямо, без следа наигранного лукавства.
Виктор надеялся — понимал, как это глупо, но до этой секунды продолжал надеяться — что убийство на парковке все же было кошмаром, видением, которому зачем-то подыгрывает Мартин. Но теперь сомнений быть не могло — в шершавую бумагу намертво впечатали смерть.
Буквы продолжали расплываться перед глазами, и он не сразу понял, что ошибся.
В заметке говорилось, что «двадцатилетняя Наталья С. пропала после выступления». Ниже шел перечень примет, и Виктор с удивлением узнал, что девушка, которую он зарезал, весила шестьдесят четыре килограмма, ушла из дома в цветном сарафане и босоножках на высоком каблуке, а еще что у нее была родинка под глазом и татуировка в виде иероглифа на шее, под волосами. Ее мать в интервью постоянно повторяла, что дочь не могла сбежать, потому что ушла на слишком высоких каблуках, а вся остальная обувь на месте.
— Черт возьми… — прошептал он, отбрасывая газету. — Проклятье, проклятье…
«В чем дело? — неожиданно хрипло спросил Мартин. — Ты можешь радоваться, труп не нашли».
— Ты слышал, что сказала Лера? Тот, кто там убил девочку на меня совершенно не похож! И не похож ни на кого из наших знакомых — по крайней мере я не могу вспомнить ни одного худосочного задохлика!
«А какая разница? Зато мы оба знаем, что ты зарезал эту девочку со снимка», — голос Мартина был печален, и от того, что он говорит об этом вот так — без осуждения, без страха или отчаяния, Виктор почувствовал себя подонком в третий раз.
— Я не понимаю, как это произошло! Понятия не имею!
«И что дальше? Она оживет?»
Он только глухо застонал и прислонился горячим лбом к кафельной стене.
Мартин чувствовал бьющее в проем черное, болезненное отчаяние. Сидел у косяка, опустив в проем руку и молчал, хотя ему очень хотелось говорить.
Но слова были заперты в горле, словно насекомые с острыми лапками и гладкими панцирями.
Хуже всего была буква «ж», и она же неуемнее всех рвалась наружу словом «ложь».
…
Мартин сидел недалеко от беседки и смотрел в полнящуюся багровыми вспышками темноту. Ему было тошно, он не хотел никого видеть и никак не мог себя заставить вернуться в комнату наблюдать за Виктором. Впрочем, он уже несколько часов читал и даже не испытывал при этом никаких эмоций, поэтому смотреть на него было занятием бесполезным.
— Труп все равно не нашли, — раздался за его спиной печальный голос Мари.
— Найдут, — пожал плечами он, не оборачиваясь. — Всегда находят… Знаешь, а ту девочку у себя в городе он, кажется, правда не убивал…
— Котенок… — прошептала она, словно не услышав. — Что же ты, котеночек…
Мартин понятия не имел, о чем она говорит, и у него совсем не было сил разбираться. Он слышал, как каблуки звенят по доскам беседки, а потом затихают. Мари подошла и опустилась на колени, заглядывая ему в лицо. Мартин с легким удивлением заметил слезы, блестящие в ее глазах, а еще необычное отчаяние, искривившее ее тонкие губы и сделавшее выражение удивительно беспомощным и искренним.
 
Наверное потому что с таким лицом Мари не казалась красивой.
Она протянула руку и не снимая перчаток дотронулась до его лица скользким бархатным прикосновением. Он отстранился, не испытав привычного раздражения. Наверное потому что слишком устал.