За листопадом небо. Мужской роман-исповедь
Стоило присесть за стол на открытой террасе с видом на сбегающие вниз с горы зеленые ухоженные ряды, с еще не полностью убранными синими и янтарными гроздьями, – перед нами ставили плетенку с горячими, с запеченной корочкой ломтями домашнего хлеба и двумя- тремя «намазками». Для пробы нам приносили несколько бутылок из погреба. Потом на деревянной доске подавался сыр, нарезанные ломтики, четырех-пяти сортов. Я предпочитал их твердый, из овечьего молока, дома выращенный сыр с коричневой коркой, пусть жирноватый, но с приятным послевкусием на языке, или тающий во рту Walnuss Schmelzkaese /*нем.: плавленный сыр с грецким орехом/. А Маттео направлял в рот кусочек мягкого рокфора, с голубой плесенью, запивал его глотком рубинового цвета вина и закатывал глаза. От наслаждения.
Мы говорили о чем-то важном, как нам казалось в тот отрезок времени, и думали, в который раз, что жизнь удалась, и снова повернулась к нам передом!
Глава 2. Мама и листопад
– Мама, а что там за листопадом? Откуда падают и падают на нас все эти листья?
– Сын, запомни, они сыпятся только с неба! Поверь мне! Как и все, что получаешь ты в своей жизни! К нам все приходит именно сверху. Или нет! Никогда ничего хорошего оттуда не падает. Можешь и не ждать! Надейся только на самого себя!
Я убеждаюсь постоянно, как только отпущу себя в замыслах и даже мечтах, начну готовить праздник, все вдруг летит в тартарары! И ничего из запланированного ранее и кому-то обещанного не случается. Да-да, это все о том же, как рассмешить Бога!
Впрочем, в него я не верю! В моей семье, как я теперь из воспоминаний сознаю, никто и никогда в Бога не верил. Поэтому не надеялся на его снисхождение и помощь.
Что помнит каждый из детства? Друзей? Игрушки? Большие семейные посиделки? Рождественскую елку с яркими подарками, якобы от Деда Мороза? Отпуск где-то в райском уголке на этой планете? Нет!
«Маму и листопад!», – сказал бы я первое, что пришло в голову, не задумываясь. Остальное отсекается. Не потому, что было незначительным. Бабушка, дедушка, семья, дом, папа. Из перечисленного ничего этого не было!
Главное, почему мать лишила меня возможности общаться с отцом?!
По прошествии стольких лет, когда я сам стал дважды папой красавиц- дочек, мне это непонятно вдвой не. Даже спустя девять лет супружеской жизни, после развода с женой Карин, я не перестал быть своим девочкам – Сибилле и Софи внимательным и заботливым отцом. Без какого-либо примера для подражания в моей семье, состоящей лишь из мамы и старшего брата.
Дом, вернее квартира, конечно, у нас была. Небольшая. Не одна. Мать снимала постоянно где-то какое-то жилье. В пределах Берлина. Чтобы недолго добираться мне и брату в школу и в университет. Я не помню нашего проживания в одной и той же квартире более года. Мне приходилось каждый раз освобождать свои полки в шкафу, самостоятельно складывать в принесенные из супермаркета картонные коробки одежду, книжки и игрушки.
Брат Вольфганг, старший меня на целых двадцать лет, брал на себя более тяжелую работу. Мама считала его полноправным помощником по дому и, как мне часто казалось, своим любимчиком. Я же оставался всегда для них маленьким ребенком. Чуть ли не обузой!
Так. О детстве. Мама вспоминается – это понятно. «Но почему листопад?» – спрашиваю сам себя я снова и снова. Будто не было в моей тогдашней детской жизни лета, весны и зимы. Других, в сравнении с осенью, красок природы.
Как же тогда я смог стать художником, дизайнером, если ничего, кроме листопада, из детства не вынес?
Ответ выплывает из детских воспоминаний.
В нашем подъезде жил старик – сосед. Мать, когда ей надо было на смену, а брат еще находился на занятиях или на подработке в клинике (он был студентом медицинского факультета), оставляла меня, малыша, у герра Вилли Моритца. Мне он разрешал более фамильярную форму обращения: опа Вилли /*нем.: der Opa – дед/. Т ам-то я, наверное, и заразился «вирусом искусства».
Его двухкомнатный мирок был полон картин и красок. На обеденном столе всегда сохло какое-то новое полотно. Масло. Рядом стояла чашка недопитого кофе, в пепельнице дымилась сигарета. Я не припомню, чтобы он что-то вообще ел.
Эта неуютная, с совершенно ободранными стенами, никогда не прибираемая квартира художника Вилли и витающая повсюду атмосфера творчества и въелись в меня, навсегда и навечно, как только один возможный вариант будущего ремесла и профессии!
Кстати, там я впервые увидел и рассмотрел медленно и в подробностях женское обнаженное тело. Сначала на картинах, а потом вживую, когда Вилли писал с натуры. Но лишь одна модель – какая-то юная студентка, девочка, имени которой я уже не помню, привлекала меня. Была ли это моя первая влюбленность? Мне тогда едва исполнилось шесть лет!
Влюблялся ли я с первого взгляда после? Нет. Я увлекался! Потом это проходило.
Первую близость с женщиной я помню как вчера. Это случилось в небольшом ресторане на вечеринке, которую оплатили брат и мама. Мне исполнилось в тот день восемнадцать лет. Она была моя однокурсница. Эмили. Спешный секс с ней на один раз. Мы уединились в авто ее старшей сестры.
Это не было занятием любовью. Даже не назову тот раз приятной близостью. Секс. Трах. Перепихон. Для него, как правило, мне хватает только страсти.
А вот чтобы влюбиться, мне нужно удивиться. Восхититься Ею! Ошарашенно остановиться и смотреть на возникший объект симпатии. Иначе я уже через пару часов общения с девушкой начинаю скучать. Если не удивляться и не иметь желание прежде всего слушать ее, а потом уже обладать.
«Странно!», – скажет любой. Наверное. Но наличие длинных ног и красивой формы груди, как бы я ни сожалел, не предполагает присутствие интеллекта в симпатичной головке той или иной мадемуазели.
Помните этот бородатый анекдот «А поговорить?!». Вот-вот! Мне иногда не хватает интересной собеседницы рядом. Нет, не спорщицы, брызжущей слюной от того, что ее распирает показать, какая она незаурядная, с необычайно высоким IQ. Не достает другой! Такой, чтобы во время нашего с ней общения возникало чувство единения душ. А от него уже хочется прикасаться к этому сокровищу. К не только очаровательной привлекательной женщине, а к становящемуся постепенно родным, очень близким духовно человеку. «Так можно заморачиваться и искать долго», – скажет кто-то. Другой вообще поставит диагноз: «Arschloch!» /*нем. – мудак, буквальный перевод – задний проход/.
Я, наверное, рассуждаю как старик. Мне 37. Может быть, рано еще что-то переосмысливать в жизни, но это получается как-то само собой.
Хотя, подобное восприятие мира и людей связано с моей профессией. Она была мне предначертана и предназначена. С неба.
– Мама, а что там за листопадом? Откуда падают и падают на нас все эти листья? – задавал я вопрос, который был один из тысячи, возникавших в моей голове.
В том самом детском возрасте, который называют «почемучным».
– Листья падают с неба, – уверенно отвечала мне моя занятая и спешащая повсюду мама.
В очередной раз, зажмурясь, и смахнув с себя летящий в лицо разноцветный листопад, я возмутился:
– Но как же так? Они же раньше были на деревьях?
– Где ты видишь поблизости деревья?
– Там, в конце улицы…
– Сын, запомни, они сыпятся только с неба! Поверь мне! Как и все, что получаешь ты в своей жизни! К нам все приходит именно сверху. Или нет! Никогда ничего хорошего свыше не падает! Можешь и не ждать! Надейся только на самого себя!
Мама на ходу, взметнув свободную руку с ухоженными наманикюренными пальцами, сама всмотрелась ввысь, будто там вообще можно было что-то разглядеть через летящее над нами облако. Затем авторитетно, словно говорила не со мной – берлинским детсадовцем, а с кем-то взрослым, подвела итог сказанному:
– За любым событием в судьбе, как и за листопадом, есть и остается только небо!
– Значит оно живое? Или там все-таки есть Он?