Хорошая война

— И как мы узнаем, что епископ принял к сведению наши намеки? — спросил тиролец.
— Мы возьмем с него слово, — ответил Патер.
Послушники рассмеялись.
Современный читатель вряд ли представляет, что такое честное рыцарское слово, клятва именем Господа и прочие обязательства без материального обеспечения. Попробую объяснить. Как уважаемый читатель и сам отлично знает, божья тварь, известная как хомо сапиенс, от природы не блещет честностью и добросовестностью. Как правило, для того, чтобы 'человек разумный' исполнил взятые на себя обязательства, необходимо, чтобы в силу внешних обстоятельств ему было выгоднее исполнить обязательство, чем не исполнить. В наше время этими внешними обстоятельствами являются законы, соблюдение которых контролирует такая серьезная организация, как государство. В Средние века чем богаче и знатнее был человек, тем меньшее влияние на него могло оказать государство. На практике это означало, что среди даже самых мелкотравчатых дворян считалось плохим тоном вовремя расплачиваться с кредиторами неблагородного сословия, а король мог безнаказанно месяцами задерживать жалование государственным служащим, включая воюющую армию.
Из отсутствия гарантий логическим образом вытекает бессмысленность заключения любых разнесенных во времени сделок и, следовательно, полная анархия в торговых отношениях. Что, однако, не подтверждается историей. Почему? Потому что в качестве гаранта выступал Бог. Средневековые христиане уважали Бога никак не меньше, а то и больше, чем наши современники уважают государство. По крайней мере, наказание за дурные поступки от Бога считалась неминуемым, в отличие от земных наказаний. Получив от контрагента клятву, заверенную по религиозному обряду, можно было с уверенностью сказать, что сей контрагент на момент заключения договора действительно был намерен свои обязательства исполнить, и что он приложит к этому некоторые усилия.
Из серьезности клятвы логическим образом вытекает желание вышестоящих отяготить подобными обязательствами нижестоящих и всячески избегать ответной 'освященной обязанности'. Применительно к случаю, описанному выше, Патеру и компании необходимо было получить рычаги воздействия на епископа, чтобы тот поклялся не выводить 'непрофильные активы'. Причем епископ посчитал бы требование с него такой клятвы тяжким оскорблением в любом случае, даже если бы он ничего такого делать не собирался, и клятва бы никак не изменила его жизнь.
— Где это видано, чтобы епископ давал слово кому попало? — спросил кто-то очень сомневающимся голосом, — Отродясь про такое не слыхивал.
— Я тоже так думаю, — сказал кто-то еще.
— Думать вредно! — отрезал Патер. Дверь у него за спиной скрипнула, но никто не придал этому значения.
— Надо не думать, надо верить. Кем был бы Авраам, если бы он, вместо того, чтобы послушать Бога, сел и начал думать? Сдох бы нищим под кустом! Где бы был Гедеон, если бы начал штурмовать Иерихон в лоб? Свалился бы в ров со стены, да там и остался. Думать вредно! Раз вы пошли в паломничество к Богу, считайте, что вы почти пришли.
— Здравый смысл подсказывает нам… — начал кто-то.
— Здравый смысл придумали трусы! — рявкнул Патер.
— Но нас же могут убить!
— Бросьте все к свиньям собачьим и идите за мной. Первые трое сразу в рай! Остальные немного позже…
— Но…
— Трусы! — повторил Патер, — Вас отделяет от рая один шаг, одно богоугодное дело. Если теперь вы накладете в штаны, стоя этакой раскорякой на пороге рая, вам остается только повернуться к райским вратам вашими жирными задницами, чтобы святому Петру ловчее было отправить вас добрым пинком прямо в геенну огненную, где вам самое место!
Дверь за спиной Патера скрипнула сильнее и открылась полностью. Патер обернулся и увидел Франца, который подслушивал с самого начала, приоткрыв дверь, а от последнего пассажа так впечатлился, что перестал поддерживать ручку. Из-за спины Франца выглядывали еще четверо швейцарцев.
— Франц? Что ты тут делаешь? — удивился Патер.
— Мы принесли щиты. Их надо раскрасить для Его светлости, мы же сегодня договорились, — ответил Франц.
  
— Да, — вспомнил Патер, — хорошо, отнесите в мастерскую.
— А можно, мы пойдем с Вами? — робко спросил Франц.
— Куда?
— На богоугодное дело.
— Ну дают! — фыркнул кто-то из паломников, — вот уж кто настоящие борцы за веру! Где это видано, чтобы швейцарец бесплатно сражался за божье дело! Даже сам Папа платит швейцарцам.
Патер строго оглядел паломников.
— Вашему неверию мог бы позавидовать апостол Фома, а ваша упертость сравнима с бараньей. Завтра же я пойду и предложу швейцарцам ради Господа Нашего выйти на демонстрацию силы бесплатно. Если они откажутся, значит, я зря проповедовал им слово Божье последние сорок лет. А вам, зажравшиеся трусы, пусть будет стыдно. Но я знаю, что стыдно вам не будет. Вы не можете решиться на поступок даже тогда, когда за вашей спиной Бог и полсотни швейцарцев. Я не могу подать вам пример смелости, потому что ни в моем опыте, ни в Библии нет примеров для таких, как вы. Вам следует взять пару уроков у полевых мышей, потом пройти курс смелости у сусликов и после этого…
— Теперь я понимаю, что значит 'метать бисер перед свиньями', — вставил Франц, когда Патер вдохнул.
Патер выдохнул, не закончив метафору. Он сурово обвел аудиторию и закончил проповедь.
— Если кто-нибудь кому-нибудь пикнет о том, что тут было…
— Вот-вот, — добавил Франц. Для большей убедительности он слегка вытащил баселард из ножен и со щелчком вставил обратно. Швейцарцы у него за спиной сделали зверские рожи.
— Пойдем, Франц, — повернулся Патер, — покажешь, что надо сделать.
В мастерской Франц отпустил своих помощников, расставил щиты у стены и сказал.
— Вот на этих трех щитах надо изобразить герб де Круа, как на образце, а на четвертом — геральдическое существо Oberkriegschneck.
— Это еще что за тварь и к чему она приличному человеку? — удивился Патер.
— У Его светлости завелась привычка обзывать меня разными сложносочиненными улитками, а я не улитка, — объяснил Франц, — если он словами не понимает, то пусть на картину посмотрит и поймет, что вовсе я ни на что такое не похож.
— А почему на щите?
— Потому что на всякую ерунду рыцари не смотрят, а на щит обратят внимание. Он мне все равно бесплатно достался.
— Почему геральдическое существо, а не простое? — отвлекся от своей работы Горгонзола.
— Потому что на щите можно рисовать только геральдических, мне Его светлость говорил, — ответил Франц.
— Эх… — вздохнул Патер, — что-то я этого Oberkriegschneck плохо представляю. Другие варианты есть?
— Есть, — вздохнул Франц, — еще 'улитка с шилом в заднице'.
— Другое дело! — воскликнул Горгонзола, — Здесь можно поделить щит, в одной половине изобразить улитку, а в другой все остальное. Геральдическое шило возьмем с книги про святого Крепиниана…
— А геральдическую задницу? — скептически спросил Патер.
— Ерунда, — махнул рукой Горгонзола, — Шествующая задница анфас…
Франц икнул. Он и раньше подозревал, что художники видят мир немного не так, как простые люди, но чтобы настолько…. Ни одна из виданных Францем задниц не могла похвастаться видом анфас, то есть, спереди.
— Может быть, в профиль? — деликатно поправил Франц.
— Или так, — согласился Патер, — а вообще-то, Франц, пора тебе домой, пока ворота на ночь не закрыли. Я сначала для Его светлости гербы напишу, потом до твоего доберусь.
Франц, благодаря знакомству с Патером, давно уяснил, что ругаться с художником — себя не уважать, поэтому попрощался и отправился в лагерь.
Изготовитель щитов заранее потрудился обклеить их холстиной и загрунтовать, так что нанесение рисунка дополнительной подготовки не требовало. Патер сразу же наложил на три щита контуры несложного герба де Круа и в лучах заходящего солнца раскрасил щиты темперными красками. На четвертый щит Патер наложил фон и задумался. Раздумья прервал подошедший Горгонзола.