Ювелиръ. 1810 (СИ)

Рука монарха легла на прожженный камзол механика.
— Это не чудачество. Вы создали нового коня для России.
Кулибин изумленно раскрыл рот. Старый, битый жизнью изобретатель, привыкший к снисходительным усмешкам академиков, стоял перед самодержцем и влажными глазами смотрел на Государя.
— Рад стараться, Ваше Императорское Величество! — гаркнул он, размазывая по лицу копоть вместе с влагой.
  
— Жду вас, Иван Петрович, — кивнул Александр. — Через неделю. В мой личный кабинет. Без доклада. Обсудим, как поставить вашего «коня» в строй. И вы, мастер Саламандра, тоже. Нам есть о чем поговорить.
Подхватив под руку сестру, он направился обратно во дворец. Свита потянулась следом, шурша шелками и звеня шпорами. Мы остались одни посреди огромной площади: я, рыдающий от счастья Кулибин, хмурый Иван и остывающая груда металла.
— Ну что, — буркнул я, когда ворота дворца закрылись. — Поехали домой?
Кулибин шмыгнул носом.
— Не на чем, Григорий. Спирт-то того…
Мы переглянулись. Картина маслом: триумфаторы, создатели чудо-машины, застряли в центре столицы с пустым баком. Ирония судьбы.
— Иван! — окликнул я телохранителя. — Надо найти веревки!
Пришлось импровизировать. За пару медяков Иван сторговался с проезжавшими мимо возчиками. Две тощие, унылые клячи, выпряженные из телег с сеном, были привязаны вожжами к переднему мосту нашего болида.
Ситуация отдавала сюрреализмом: создатели первого русского суперкара возвращались в гараж на живой тяге. Две клячи, две честные лошадиные силы, волокли прообраз будущего, пофыркивая и косясь на медного монстра.
Невский проспект осмелел. Прохожие тыкали пальцами, уличные мальчишки, улюлюкая, бежали следом за процессией, а извозчики соревновались в остроумии насчет «парового овса».
Мне же было плевать. Рядом, вцепившись в бесполезный руль, восседал Кулибин. Спина прямая, подбородок вздернут — буквально адмирал на мостике флагмана, входящего в гавань после славной виктории.
Прозрачная слеза прочертила чистую дорожку на его чумазой щеке. Старик украдкой смахнул ее, сделав вид, что поправляет ус.
— Мечта, Гриша… — прошептал он, глядя поверх лошадиных крупов. — Всю жизнь мечтал. Чтоб не я к ним с поклоном, а они ко мне. Чтоб поняли…
— Поняли, Иван Петрович, — ответил я, сжимая хлопнув его по плечу. — Теперь поняли.
Мы ползли домой под скрип тележных колес и ржание лошадей. Смешной кортеж, волокущий за собой новую эпоху. И остановить ее теперь не сможет никто — ни дураки, ни дороги, ни пустые баки.
 Глава 10 
Пробуждение после возвращения на буксире выдалось тяжелым: шея, затекшая на жестком сиденье самобеглой коляски, ныла, требуя массажа, а не нравоучений. Однако, едва переступив порог столовой, я осознал, что завтрак будет горячим, и дело вовсе не в оладьях.
Аромат свежего кофе безнадежно тонул в духе табака и перегара — ночь у кого-то явно выдалась бессонной. Граф Федор Иванович Толстой, мой друг и по совместительству комендант моей личной крепости, раненым медведем-шатуном мерил шагами комнату. При моем появлении он остановился, раздувая ноздри, а лицо его начало наливаться багровым колером, который обычно предшествует либо вызову на дуэль, либо грандиозному скандалу с битьем фамильного фарфора.
— Явился! — рявкнул он. — Герой! Механик! Самоубийца чертов!
Попытка изобразить обезоруживающую улыбку — мол, победителей не судят, — разбилась о каменное выражение лица Толстого. Нависнув надо мной всей своей громадой, он ткнул пальцем мне в грудь, словно проверяя прочность сюртука.
— Чем ты думал, Григорий? Головой или своими «камешками»? Ускакать на этой… на этой спиртовке, на адской жаровне, бросив охрану! Бросив Ивана!
Скошенный в угол взгляд выхватил массивную фигуру, безуспешно пытавшуюся замаскироваться под цветочный узор обоев. Ваня выглядел так, будто лично вручил полковое знамя врагу. Втянутая в плечи голова, безвольно висящие пудовые кулаки и взгляд побитого пса выдавали в нем человека, чья профессиональная гордость была разрушена под натиском моей дури. Бедняга казнил себя за то, что упустил объект охраны, не сумев обогнать паровой двигатель на своих двоих.
— Федор Иванович, полноте, — я попытался обойти графа, маневрируя к спасительному кофейнику. — Обошлось ведь. Мы живы, механизм цел… Даже Император доволен.
— Обошлось⁈ — взревел Толстой, баррикадируя путь. — А если бы не обошлось? Если бы в тебя пальнули из подворотни, пока ты там гарцевал? Или у твоего «зверя» ось лопнула? Кто бы тебя, умника, по частям собирал? Я?
Скомканная салфетка полетела на стол.
— Или Ваня должен был бежать за тобой до самого Зимнего, высунув язык, как гончая? Ты понимаешь, что натворил? Мы тут выстраиваем оборону, проверяем каждого мужика с топором, а ты садишься в эту жестянку и уносишься, как мальчишка, укравший яблоки!
Переведя дыхание, граф сбавил тон, но в голосе зазвенела строгость:
— Ты теперь мишень, друг мой. Жирная, дорогая, сияющая мишень. После такого фурора на тебя откроют охоту все — от наполеоновских шпионов до лиговской рвани. Твоя безопасность — государево дела, а не чья-то прихоть или блажь! Сперанский мне голову открутит, если с тебя хоть волос упадет. А я своей головой дорожу, она мне еще пригодится.
Крыть было нечем. С точки зрения безопасности и здравого смысла мой вояж выглядел идиотизмом. Однако стратегия диктовала свои условия.
— Федор, — тихо произнес я, выдерживая его тяжелый взгляд. — Риск был. Но риск расчетный, как допуск в механизме.
— Расчетный⁈ — фыркнул он, дернув усом. — Катать Великую княжну с ветерком — это, по-твоему, государственная необходимость?
— Показать Императору будущее — необходимость. Не сядь я за руль, не промчись мы через весь город — Александр так и считал бы нас кустарями с забавными игрушками. Теперь он видел мощь, видел скорость. Понял, что мы можем сделать. Он сам попросил о встрече, Федор. Сам!
Подойдя к Ивану, я положил руку ему на плечо. Мышцы под пальцами напоминали гранитную плиту.
— И ты, Ваня, оставь траур. Твоей вины нет. Эту машину не догнал бы и лучший скакун, не то что человек. Ты сделал все возможное. В следующий раз — обещаю — без тебя ни шагу.
Иван поднял глаза, в которых светилась благодарность и неуклюже махнул головой.
Аргументы достигли цели: Толстой заметно сдулся. Гнев уступал место ворчливой, грубоватой заботе старого служаки, понимавшего, что игра стоила свеч, но гордость мешала признать это вслух.
— Будущее… — пробурчал он, плюхаясь на стул и наливая чай. — Будущее твое дымом воняет и грохочет, как телега с пустыми бочками. Ладно, леший с тобой. Живой — и слава Богу. Но впредь я тебя к этой адской машине без охраны не пущу.
Сделав глоток, он поморщился, будто от зубной боли, и мгновенно преобразился. Передо мной снова сидел командир перед боем — собранный, жесткий, деловой.
— Ладно. Дело есть. И дело, доложу я тебе, погорячее твоего котла.
Чашка со стуком вернулась на блюдце. Я весь обратился в слух.
— Обозы с оборудованием для Лавры ушли на рассвете. Илья со Степаном уже на месте, принимают груз. Я отправил с ними десяток лучших парней, чтобы по дороге ни один винт не пропал. А то мало ли. Кто-то же должен следить за этим…
Я внутренне подобрался, словно пружина перед спуском.
— А мы?
— Выезжаем через час, — Толстой извлек массивный «брегет», щелкнул крышкой. — Времени в обрез, Григорий.
  
Еще бы. До Рождества два дня. Двое суток, чтобы собрать твою «Небесную реку», юстировать зеркала, проложить трубки и заставить эту систему сиять.
Взгляд его стал мрачным.
— Митрополит нервничает. Гонцы скачут каждый час. Казначей, говорят, эфирные капли флаконами глушит и молебны заказывает, лишь бы мы не опозорились. Не успеешь к службе, свет не зажжется или, упаси Господь, лампа чадить начнет — проклянут. И никакой Сперанский не спасет от анафемы и немилости.