Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина

 
 
Беги, сокройся от очей,
 
Цитеры слабая царица!
 
 
— Пушкин несколько подражает никудышному произведению Дмитриева «Освобождение Москвы» (освобождение от Смутного времени, Польши и претендентов на трон в 1613 г., когда князь Дмитрий Пожарский одержал победу над литовцами и первый Романов был возведен на трон), строкам 3–4:
 
 
Не шумны петь хочу забавы,
 
Не сладости цитерских уз.
 
 
Стихотворение Дмитриева (162 ямбических четырехстопника с нерегулярной рифмовкой) отмечено, между прочим, самым труднопреодолимым столкновением согласных, известным в русской поэзии (строка 14):
 
 
Алмазный скиптр в твоих руках…
 
 
— «птрвтв»!
Второй эпиграф к главе Седьмой — из «Пиров» Баратынского (1821), строка 52 (см. коммент. к главе Третьей, XXX, 1).
Третий — из «Горя от ума» Грибоедова (закончено в 1824 г.), I, 7: язвительное замечание Софьи, парирование Чацкого (см. коммент. к главе Шестой, XI, 12).
По причинам, которые станут ясны в ходе комментирования этой главы, можно предположить, что Пушкин мог взять также и четвертый эпиграф — из поэмы Козлова «Княгиня Наталья <Борисовна> Долгорукая», ч. II, 4.
 
 
Москва видна…
 
Уже в очах Иван Великой,
 
Как шар, венец его горит…
 
 
«Иваном Великим» называют самую высокую в городе колокольню: «замечательная колокольня „Иван Великий“, возведенная в ломбардо-византийском стиле при Борисе Годунове в 1600 г., достигает высоты в 271 фут (с крестом — 318 футов) и имеет много колоколов, один из которых весит 64 ⅓ тонны» (князь Петр Кропоткин и Джон Томас Билби, Encyclopaedia Britannica, 11-е изд., Нью-Йорк, 1911).
  
I
 
 
 
   Гонимы вешними лучами,
 
   Съ окрестныхъ горъ уже снѣга
 
   Сбѣжали мутными ручьями
 
  4 На потопленные луга.
 
   Улыбкой ясною природа
 
   Сквозь сонъ встрѣчаетъ утро года;
 
   Синѣя, блещутъ небеса.
 
  8 Еще прозрачные, лѣса
 
   Какъ будто пухомъ зеленѣютъ.
 
   Пчела за данью полевой
 
   Летитъ изъ кельи восковой.
 
 12 Долины сохнутъ и пестрѣютъ;
 
   Стада шумятъ, и соловей
 
   Ужъ пѣлъ въ безмолвіи ночей.
 
 
1–3 вешними лучами… мутными ручьями. Литературная, не русская весна. Во многих модных в то время западноевропейских стихотворениях находим подобное. «Ручейки / Сбежали весной с заснеженных холмов» — из «Лаллы Рук» (1817) Мура: «Хорасанский пророк под покрывалом» (5-е изд., Лондон, 1817, с. 30), и более раннее: «Тающие снега бегут серовато-синими потоками» — из «Весны» Томсона, строка 16. Подлинный источник этого — Вергилий: ср. «Георгики», I, 43–44:
 
 
Vere novo gelidus canis montibus humor liquitur… 
 
 
 
 
<Ранней весной, когда от седых вершин ледяная льется вода…
 
 
Пер. С. Шервинского>
 
— или подражания Вергилию: «По возвращении весны, когда с белых горных вершин начал стекать талый снег…».
 
4 На потопленные луга; II, 2 Весна, весна! пора любви! Любопытная перефразировка стихотворения Баратынского «Весна» (шесть четырехстопных строф с рифмовкой abbab; опубликовано впервые в декабре 1822 г. в «Полярной Звезде»), строки 5–10, 28–30:
 
 
Земля воздвиглась ото сна.
 
Утихли вьюги и метели,
 
Текут потоками снега;
 
Опять в горах трубят рога,
 
Опять зефиры налетели
 
На обновленные луга.
 
О, если б щедростью богов
 
Могла ко смертным возвратиться
 
Пора любви с порой цветов!
 
 
10 за данью полевой. Приносить с лугов должное, пошлину; взимать налог с лугов.
Ср.: Жан Антуан де Баиф (1532–89), «Приятное времяпрепровождение», кн. 1, «О весне», строфа IX:
 
 
Les ménagères avettes
 
....................................
 
Voletant par les fleurettes
 
Pour cueillir ce qui leur duit.
 
 
 
 
<Хозяйственные пчелки
 
Летящие к цветочкам,
 
Чтобы собрать то, что должно>.
 
 
Это тоже идет от Вергилия, а не от непосредственного наблюдения.
11 кельи восковой. Общее место как в английской, так и во французской поэзии. См.: например, Гэй, «Сельские удовольствия, Георгики, посвящается г-ну Поупу» (1713), песнь I, строка 88: «[пчелы] наполняют сладостью восковые кельи», или Андре Шенье, «Элегии», I, (под ред. Уолтера; XVI, «Посмертное собрание сочинений», 1826), строка 33: «Sa cellule de cire» <«Ее восковая келья»>; имеется много других примеров.
В комментариях к «ЕО» Бродский (с. 253) притягивает кое-что из русского «фольклора», где упомянута маленькая келья с медом, явно принадлежащая перу какого-то не первой величины поэта начала девятнадцатого века, читавшего французских поэтов или их русских подражателей.
13 Стада шумят. Рогатый скот и овцы мычат и блеют.
  
II
 
 
 
   Какъ грустно мнѣ твое явленье,
 
   Весна, весна! пора любви!
 
   Какое темное волненье
 
  4 Въ моей душѣ, въ моей крови!
 
   Съ какимъ тяжелымъ умиленьемъ
 
   Я наслаждаюсь дуновеньемъ
 
   Въ лице мнѣ вѣющей весны,
 
  8 На лонѣ сельской тишины!
 
   Или мнѣ чуждо наслажденье,
 
   И все, что радуетъ, живитъ,
 
   Все, что ликуетъ и блеститъ,
 
 12 Наводитъ скуку и томленье
 
   На душу мертвую давно,
 
   И все ей кажется темно?
 
 
1 Можно установить ряд аналогий (возможно, случайных или восходящих к Шатобриану) между строфами II и III и Письмами XXII–XXIV в «Обермане» Сенанкура (например, конец XXII: «…окружающая жизнь его не касается, он живет в одиночестве, его нет в мире живущих»; и XXIV: «…то наслаждение меланхолией… Весна… Счастливая пора! Но как страшит она мою смятенную душу!» <пер. К. Хенкина>).