Никогда во мне не сомневайся (СИ)

— Ничего мне от тебя не нужно, — Женя невольно сжимал губы, будто от боли. — Просто исчезни из моей жизни.
— Допустим, что это то немногое, чего я сделать не могу. Да не дёргайся ты так, меня это возбуждает! Всегда возбуждало!.. Потому я и лез к тебе…
Лёшка опустил глаза. Это признание далось ему сложно, гораздо сложнее, чем любые сказанные ранее слова.
— Я не знал, как это показать ещё! Жень, когда это началось, нам было по тринадцать лет. Я вообще сам только недавно понял, что это было. Понял, когда этот говнюк отобрал тебя у меня.
Женя опустил взгляд на пол. Это многое объясняло, но никакого сочувствия Жения не испытывал: внутри было паршиво от несправедливости.
— Это как дёргать понравившуюся девочку за косички? Вот только у меня косичек нет и пришлось применять грубую силу? — предположил Женя. — Поздно уже, Лёша. Я тебя терпеть не могу. И я не могу поменять своё мнение о тебе.
Лёшка сжал губы. Вот это «терпеть не могу» было гораздо обиднее всех едких слов, которые когда-либо отпускал в его адрес Женя.
И Лёшка не сдержался.
— Зря ты так, Женечка, — прошипел Лёшка, хватая Женю за волосы. — Зря, я ведь хотел по-хорошему. Знаешь, а Лев однажды хвастался мне, какими близкими стали ваши отношения. Может, мне проверить, чему и насколько хорошо Суворов тебя научил?
Один удар в живот заставил Женю согнуться пополам, и вторым Лёшка повалил его на пол, одновременно зажимая ему ладонью рот.
— Сейчас я могу сделать с тобой что угодно, Жень. И ты отлично знаешь, что мне за это ни-че-го не будет!
Собственное бессилие ужасало, но Женя пытался вырваться — инстинкты самосохранения работали во всю. Мотая головой, Женя извивался всем телом и пытался скинуть чужие руки. Внутри всё заледенело от осознания, что Лёшка и правда может сейчас изнасиловать Женю, и ничего ему за это не будет.
Женя сопротивлялся сильным рукам изо всех сил. Он всегда был вертлявым, а ужас придавал ему сил. Лёша едва удерживал Женю одной рукой, пока вторая торопливо задирала рубашку и расправлялась с непослушными застёжками на брюках.
— Чего ты так сильно боишься? Лев тебя плохо растянул? Я это исправлю, — шипел он.
Первое прикосновение к голому Женькиному животу заставило Лёшу выдохнуть сквозь зубы — до того мягкой и горячей была его кожа, и так давно ему хотелось это сделать. Лучше бы, конечно, по взаимному согласию, но и так сойдёт… Хоть раз коснуться того, в кого так долго был влюблён, хоть раз быть с ним, и какая разница, что случится дальше!
Чтобы удержать вертящегося из стороны в сторону Женьку, Лёше пришлось всё же отпустить рот Жени, чем он и воспользовался.
— Пусти! — довольно громко крикнул Женя.
Прикосновение руки к животу вызывало стаю противных мурашек, пребежавших по позвоночнику. Женя пытался спихнуть руки Лёшки и всячески пытался помешать ему раздеть себя до конца.
— Не кричи! — зашипел Лёшка, снова крепко зажимая рот Жени рукой. — Хочешь, чтобы кто-то увидел, как ты мне в раздевалке отдаёшься? Думаешь, кто-то поверит, что ты невинная жертва, Женя? Тебе придёт конец. Не боишься, что Суворов бросит тебя, если узнает, какая ты шлюшка, м?
Либо держать — либо раздевать, видимо, иного было не дано, и Лёша старался хотя бы словами утихомирить парня. Он вжался в него всем телом, навалился сверху. Глаза у Лёши сейчас были тёмными от распирающих его эмоций.
От слов Лёши Женю бросило в дрожь. Он прекратил даже мычать что-то сквозь зажатые чужой рукой губы. На глазах непроизвольно выступили слёзы. Дрожащие руки уже не могли сопротивляться, Женя выдохся, но тщетных попыток вырваться не прекращал. Сознание помутилось, Женьке казалось, это всё происходит не с ним.
Почему-то именно ощущение, что Женя сдаётся, добило Лёшку. Какой-то тихий голос внутри него продолжал безостановочно шептать, что это неправильно, и что так нельзя. Что даже психопат-Суворов нашёл лучший способ добиться Жени, без принуждения, завоевать его любовь и верность — иначе с чего бы Жене так яро вырываться сейчас? А вот Лёша, слабак, всё только испортил. Сопротивляться этому едва слышному, увещевающему голосу было с каждой минутой всё сложнее, и оттого движения Лёши становились всё менее уверенными.
 
Крепкая хватка ослабла вмиг, как её и не было, и парень как-то странно обмяк. В сбитом дыхании послышалось что-то отчаянное.
— Ну, почему… Ч-чёрт, почему я не могу быть как он?! — в бессильной ярости взвыл Иконников. — Почему не могу быть для тебя тем, кем стал он? Почему не могу ничего не чувствовать, как он?! Я не… я не могу это сделать с тобой…
Лёша уткнулся лбом в грудь Жене, пряча предательски исказившееся лицо. В уголках глаз стало горячо, и Лёша, подзабывший это ощущение, даже не сразу понял, что это — слёзы.
— Почему я не родился без чувств?.. — глухо пробормотал он, скорее для себя, чем для Женьки. — Как же я ненавижу это… Мои чувства к тебе… Мой страх перед отцом… Ненависть к Суворову… Я не могу это всё выносить! Я не хочу быть человеком…
Женя даже не представлял, насколько Лёша открывается ему сейчас. Это был не театр, не фарс. Это были те слова, которые Лёша боялся сказать даже себе, не то, что кому-то другому. Но сейчас Лёше было не до стыда, и не страха показаться слабым. Он только что чуть было не совершил нечто непоправимое, нечто такое, за что сам себя потом никогда бы не простил. И запоздалая паника накрыла его с головой, вынуждая всхлипывать и цепляться за чужую рубашку, как за последнее, что могло бы его спасти.
Долго, очень долго Лёша не мог поднять лицо и посмотреть на Женю. Сначала — потому что никак не заканчивались скупые бессильные слёзы, а потом — от стыда. Он мог только прошептать:
— Прости меня, Женя. Я не знаю, что на меня нашло. Я больше никогда… Я сначала подумал, что смогу, но нет. Помнишь, я говорил про внутренний тормоз, который есть у нормальных людей? Вот он. Вот так он работает. Я — нормальный. Ты даже не представляешь, как мне от этого плохо… Прости меня…
Женя наконец нашел в себе силы оттолкнуть Иконникова и быстро, отползти в сторону — совсем чуть-чуть, сантиметров на двадцать. Сердце билось быстро, и его сбивчивый ритм отдавался стуком в ушах. В уголках покрасневших глаз застыла влага, но хуже всего был страх, который всё ещё плескался на дне его огромных серых глаз. Женя был на грани истерики — кажется, ещё чуть-чуть и зарыдает в голос.
Всё, кажется, закончилось, но Лёша не был идиотом и понимал, что чуть было не нанёс человеку такую рану, которая никогда не заживёт.
— Не подходи ко мне больше, — тихо, очень тихо прошептал Женя.
Алексей хотел было предложить помощь, но от одного короткого взгляда на него вновь накатил мучительный стыд. Раньше Лёша думал, что Женю ничто не способно сломить: ведь поднимался же он после тычков, подножек, ударов, захватов. Как ты ни было больно — вставал. И потому-то лёшкины нападки становились раз от раза всё сильнее — так хотелось узнать, есть ли у этой стойкости дно.
Оказывается, есть. Вот оно, Лёша его наконец-то нащупал. Только радости от этого почему-то не было — только горечь и стыд.
Лёша открыл рот, чтобы попросить Женю никому не говорить, но тут же закрыл, осознав, что нет смысла — Женя не расскажет. Он сохранит это всё в тайне, даже Льву не скажет — всё произошедшее в раздевалке останется их с Лёшей общим секретом на всю жизнь.
Женя — лучший человек на свете, и он никогда не будет принадлежать Лёше. Даже пощёчины от отца никогда не были такими же болезненными, как это ужасное, горькое знание. В последний раз пробормотав тихое извинение, Лёшка выскользнул из раздевалки. Ещё не покинув школу, он решил разыграть болезнь и недельку побыть дома, чтобы не тревожить Женю собой, дать ему прийти в себя. И чтобы самому прийти в себя тоже.
 
Женя попытался встать, но дрожащие ноги предательски подкосились, и Женька почти бессильно снова упал на пол. Он поднялся с пола только через десять минут после того, как ушёл Лёша. Он медленно застегнул молнию на штанах и пуговицы на рубашке. Будто и не было ничего — только красные от слёз глаза выдавали случившееся. Одевшись, Женя медленно отправился домой.