Никогда во мне не сомневайся (СИ)

Лев вскинул бровь.
— Там Светлана за ним приглядывать обещала…
— Ой, нашла кому доверять, - отмахнулся Ветров. — Ну что, еще по одной? Данила, ты чего не пьешь?
— Да за рулем я, Санроманыч, — примирительно улыбнулся Лев. На самом деле, эту метаноловую бодягу он даже нюхать не желал, не то что вливать её в свой обожаемый, совершенный организм.
— Маш, тогда ты не отставай.
— Да я… Саш, не надо, — кажется Марии чем-то тоже не очень нравится «подарок», но Ветров жахнул кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули.
— Пей, давай! Уговаривать я её еще должен.
— Конечно, — поддакнул Лев. — Дорогущий коньяк же, сам себе редко позволяю. Когда вы ещё такое попробуете?
— Вот-вот, — Ветров не очень метко стукнул своей рюмкой об рюмку жены. — Эх, ну ла-адно… Хоть польза какая-то от мелкого говнюка. Пока ему восемнадцать не стукнет, хоть деньжат подзаработаем. А потом, глядишь, он устроится, помогать нам будет. Хотя противно, конечно, педик всё-таки. Ну, будем!
Лев спокойно наблюдал, как скрывается внутри омерзительного нутра метаноловый яд, настоянный на ядовитой траве, и считал минуты до того момента, когда хрупкие тела женькиных родителей это поймут, но будет уже поздно…
Изможденная, даже выглядевшая нездорово Мария сдалась первой: при попытке встать её сильно повело и она упала, задев головой столешницу, а старший Ветров был к тому времени уже слишком пьян, чтобы среагировать адекватно: он выкрикнул ещё что-то, пытался встать, но Лев придержал его:
— Спокойно-спокойно, Санроманыч! Она спит, просто спит. Проспится и встанет, ну что ты, сиди себе, — успокаивающе проговорил он, неторопливо вливая в старшего Ветрова одну за одной.
Было в голосе и взгляде Льва что-то такое, что быстро отвлекло внимание Александра от бьющейся на полу в агонии жены. А может, и алкоголя для него было достаточно, чтобы про всё остальное забыть.
Ветров был агрессивен. Выкрикивал в воздух какие-то лозунги против геев, против власти, против богатых, все были у него виноваты, но через время его выкрики стали невнятны, а потом и вовсе стали стихать.
В его бледно-голубых, выцветших глазах зрачок стал занимать почти всю радужку, взгляд стремился в никуда, а потом голова бессильно опустилась на руки, всё его жирное тело всколыхнули предсмертные судороги, и он так и затих, с рюмкой в руке.
Лев невозмутимо достал из кармана пачку спиртовых салфеток, натянул на пальцы резиново скрипнувшие при этом перчатки и принялся невозмутимо оттирать свои отпечатки со всего, к чему прикасался. Бутылку он, подумав, «уронил» со стола, и она звонко ударилась об на кафельный пол. Остатки яда вытекли и обещали очень скоро испариться, оставив минимум следов. Со стороны выглядело как самое обычное семейное отравление «Боярышником».
Труп сидел с одной стороны от него, и ещё один труп лежал с другой, но Лев не чувствовал ничего: ни страха, ни паники, ни вины. Только легкую брезгливость — и то только потому, что клеенка на столе была не новой и не очень чистой.
Лев встал, потянулся, разминая затекшие за часы сидения мышцы, и медленно прошелся по квартире, подмечая, как здесь всё было отвратительно. Не бедно даже, не убого, а просто отвратительно. Люди, жившие здесь, бездарно коптили небо, и общество должно быть благодарно Льву за то, что он избавился от них. Но общество не хочет быть благодарным — оно хочет быть гуманным, хочет судить убийц.
Нежными, лёгкими движениями Лев обшарил шкафы и ящички. Нашёл тайничок с деньгами, задумчиво пересчитал — получалось чуть меньше четырех тысяч рублей. Ещё пять тысяч, своих собственных, он выудил из кармана штанов Ветрова. Несколько сотен нашлось в кошельке Марии, но Лев не стал забирать всё, чтобы не создавать впечатления ограбления — присвоил только крупные купюры.
Тем временем по кухне уже разливался сладковатый, тошнотворный запах смерти. Лев потрогал тела, проверяя, как движутся суставы. Он повторял эту процедуру ещё несколько раз, пока не убедился, что процесс трупного окоченения развивается как надо.
 
Тогда парень направился к двери и сдавленно чертыхнулся. Ведь после того, как он выйдет, дверь надо как-то запереть изнутри, чтобы картинка была полной. Но как это провернуть?
Замков на дверях было два. Один запирался простым поворотом ключа, второй имел хитрый запорный механизм, который проворачивался до конца только в том случае, если его закрывали изнутри.
В конце концов Лев придумал решение, столь же простое, сколько гениальное: он обмотал «барашек» замка найденной тут же хозяйственной ниткой, а когда дверь оказалась закрыта снаружи женькиным, потянул за нитку и довернул запорный механизм. Дверь прилегала неплотно, и вытянуть нить удалось легко.
Блестяще, похвалил себя Лев. Никаких следов.
***
Лев привычно явился в палату, как к себе домой: неприлично деловит, собран и аккуратен. Вид Женьки, едва не трясущегося в плотном коконе из одеяла, неприятно удивил его.
— Ты что, заболел? — уточнил он.
— Просто утром кошмар приснился, — ответил Женя, выбираясь из-под одеяла.
— Какой? — спросил Лев, прикладывая ладонь к прохладному лбу Женьки и выдыхая: температуры нет. — Расскажи, это помогает выбросить из головы.
— Не помню, — Женька слегка нахмурил брови. — Всё как-то слишком темно и запутанно. С прошлым, кажется, связано.
— Ну, тогда тем более забудь, — Лев улыбнулся беззаботно. — К прошлому возврата нет. Хочешь мандарин? Я шесть штук принёс, они сейчас всюду продаются. Везде гребаные ёлки, подарки, мишура… — Льва раздражала предпраздничные суета, но он вдруг спохватился: а вдруг Женьке это всё нравится? — А ты любишь Новый год?
— Спасибо, — Женька сразу принялся чистить одну мандаринку. — Да не знаю, люблю или нет. Мы дома особо не отмечали. Наверное, всё же люблю. Снега только хочется, а то уныло очень.
Лев хмыкнул:
— Нарядить ёлку я ещё могу, но в плане управления погодой прискорбно бессилен.
Лев втихаря любовался Женькой. Регулярное питание, постельный режим и отсутствие побоев сказывались на парне более чем положительно, и выздоравливал он быстро. Уже почти ничего не напоминало Жене о том кошмаре, о родителях, что был с ним раньше. Он всё меньше переставал быть похожим на заморыша: синяки почти сошли на нет, плечо о себе напоминало лишь свежим розовым шрамом, а головные боли больше не посещали. Ему не приходилось часто осматриваться по сторонам и быть тихим и незаметным, чтобы лишний раз не получить. Откуда-то вдруг взялась изящная пластика движений, блеск в глазах и улыбки, от которых у Льва внутри всё переворачивалось. Женьку всё сильнее хотелось запереть где-нибудь в подвале или хотя бы приковать к батарее, чтобы кто-нибудь не увёл такое сокровище.
Все ушли на обед — и Лев воспользовался этим, чтобы завалиться в постель к Жене и с хитрющей улыбкой притянуть его к себе.
— Тебя уже выписали? Пятница — это сегодня.
— Ещё нет, — ответил с улыбкой Женька и потянулся ко Льву.
Лев с улыбкой отвечал на поцелуи, один раз даже прихватил Женьку за нижнюю губу зубами — совсем небольно — и тут же отпустил. Во время поцелуев он даже не закрывал глаза: беззастенчиво пялился на отчаянно смущающегося Женю. Тот краснел просто очаровательно — розовели только скулы и кончик носа. Женька, интересно, вообще представляет, насколько он симпатичный?
— А когда выпишут? Я принёс тебе свитер.
Женя нехотя оторвался от Льва и посмотрел на него немного осоловело.
Дожидаясь ответа, Лев сам склонился к шее Жени и провёл губами от уха и вниз, к изгибу между шеей и плечом. Там, если выдохнуть, Женьке становится щекотно, и он краснеет ещё очаровательнее.
 
— Врач утром сказал, что сделает документы и занесёт, и я свободен. Я бы без них ушел, но…
— Не-не, нельзя без справки, — заулыбался Лев. — Я же в школу не ходил целую неделю, за отсутствие без справки классная меня живьем сожрёт.
— А меня? — фыркнул Женя.
— Тебе и так никто ничего не сделает.