Никогда во мне не сомневайся (СИ)

Женя лёг в прежнее положение. Накатывала усталость, сил даже на то, чтобы поднять голову уже не осталось. Ни на каких соседей он уже не обращал внимания, слушая только Льва и иногда сжимая руку, чтобы доказать себе, что он тут рядом.
— Да, я помню, — медленно ответил Женя. — Спасибо, — он снова, уже в который раз за эти дни, тихо поблагодарил Льва
Лев склонился к самому Женькиному уху и, случайно коснувшись мочки уха, шепотом спросил:
— Где лежит твой паспорт?.. Я заберу его завтра.
Женька принялся усиленно вспоминать, где родители хранят документы, одновременно пытаясь справиться со смущением.
— В спальне родителей, в крайнем шкафу, внизу лежит коробка со всеми документами.
— Из класса никому не пиши, не звони, на звонки не отвечай, в соцсети не заходи, — прошептал он. — Будут звонить родители - не бери. Они никогда не узнают, что ты здесь. Контактируй только со мной! В обед я попрошу Эдика зайти к тебе. Поддерживайте легенду, и всё будет хорошо. Ясно?
Лев нежно убрал пряди волос с Женькиного лба и вздохнул.
— Я тебя утомил, наверно. И меня скоро начнут выгонять, несмотря на мою сказочную щедрость. Тебе не страшно тут оставаться?
— Не страшно, ты же завтра придёшь. Придешь же? Я буду ждать
В коридоре на кушетке Льва ждал сонный Эдик в расстегнутом пальто. Эдик — красивый мужчина на вид чуть старше лет тридцати, чуть более худой, чем положено в его годы. Длинные, ниже лопаток русые волосы были забраны в низкий хвост, пара коротких прядей болтались у вытянутого худого лица, в каждом ухе по маленькому золотому “гвоздику”, а на самый кончик носа сползли очки в тонкой оправе. Когда Лев подошёл, Эдик бдительно приоткрыл один глаз и стал неуловимо похож на подозрительную сову.
Только в машине Самойлов рискнул задать Льву пару вопросов. Тот ответил сухо:
— У моего друга проблемы, я помогаю их решать. Не забудь завтра зайти и проведать его. Продолжай прикидываться, будто он — это я. Я сам, скорее всего, не успею зайти…
— Почему?
— Дела, — коротко ответил Лев. — Уйду рано, приду поздно, или вообще не приду.
— Ты ставишь меня в неловкое положение перед Инной…
— Матери о больнице ни слова. Скажешь, что мы на заправку ездили. Если не приду ночевать, скажешь, что я у друга.
Эдик молчал. Слишком молодой для отчима, он никогда даже и не пытался быть для Льва авторитетом, но слова Льва его напрягли.
— Что ты задумал? — опасливо спросил он, на самом деле сворачивая на заправочную станцию.
— Да так… — отмахнулся Лев, отрешенно глядя в окно. — Хочу Женьке помочь с одним делом.
Если вдуматься, Лев никогда ни с кем не дружил, никогда никого не любил, в детстве бывал вспыльчив, мрачен и даже жесток. С годами это сгладилось, но никуда не исчезло. К восьми годам он понял, что окружающие — глупы, наивны и недостойны, чтобы с ними обращались как с равными, но бывают полезны. Он спрятал свою ненависть и презрение к людям за сотней разномастных улыбочек и ласковых слов, благодаря которым заставлял людей плясать под свою дудку. Улыбочки и ласковые слова подарили ему множество восторженных друзей и похвалу учителей.
К двенадцати годам с помощью тех же улыбочек он научился соблазнять девчонок.
К четырнадцати они ему надоели, и он соблазнил первого парня.
А этим летом от скуки затащил в постель даже Эдика.
Но он никогда и ни к кому не испытывал того, что чувствовал сейчас к Женьке. К привычному желанию использовать другого человека для банального удовлетворения примешивалась жажда полного, тотального обладания. Его хотелось спрятать и защитить, и, как ни странно, хотелось сделать его счастливым, видеть его улыбку. Лев собирался сделать это так, как умел — грубовато, жестоко и чудовищно непоправимо, и он надеялся, что Женька простит его за это.
***
Утром Лев вытряхнул из сумки учебники, положив туда необходимые для поездки вещи, и вместо школы направился к дому Жени. Игра началась.
Дверь в квартиру Ветровых была открыта, и Лев с некоторым облегчением спрятал отмычку обратно в сумку. Натянув перчатки, он неслышно приоткрыл дверь и скользнул внутрь.
 
Где-то бормотал телевизор, из ванной доносился шум воды. В прихожей валялись несколько разных пар стоптанной обуви - мужской и женской вперемешку. Но на вешалке висел только один пуховик - женский, что вселяло надежду, что глава семейства уже отправился на работу, ну, или куда там уходят по утрам алкоголики?..
Лев оглядел прихожую, заглянул в кухню, брезгливо сморщил нос при виде остатков вчерашнего ужина. Следующая комната была похожа на гостиную — в ней как раз работал телевизор, вещая новости в пустоту. А сразу за ней — спальня, тоже, к счастью, пустовавшая. В воздухе витал стойкий запах перегара.
Лев нашёл крайний шкаф, открыл его и, покопавшись в вещах, достал ту самую коробку. В ней среди прочих документов он нашёл женькин паспорт. На фотографии 14-летний Женя выглядел чертовски мило, но уже болезненно. Но что заинтересовало Льва больше всего - это кадастровое свидетельство на квартиру. Согласно ему, эта халупа принадлежала А.Р. Ветрову и М.И. Ветровой в равных долях. Это значило, что Льву придётся убрать их обоих… Туда и дорога. Женя ведь сказал, что не любит их, а значит – печалиться не станет.
В ванной затихла вода и щёлкнула задвижка. Лев быстро сунул коробку назад и забрался в шкаф, бесшумно прикрывая за собой дверцу.Он слышал, как мать Жени, тихо ругаясь, ходит по комнате. Потом она ушла на кухню, по пути выключив телевизор.
Лев неслышно выбрался из шкафа и невозмутимо направился к выходу. Женщина рылась в холодильнике и не заметила, как мимо кухни прошла фигура в черном пальто. Лев прикрыл за собой дверь квартиры так, чтобы она не стукнула об косяк, и очень быстро покинул подъезд. Он был разочарован, что не увидел комнату Жени. Или там и не было больше комнат?.. Где же тогда в этой квартире Женька жил, где все его вещи?..
***
Женя спал беспокойно, ворочался, хотя снов он не видел. Утром он проснулся от сильной боли в плече и приступа тошноты. Терпеть уже не было сил, поэтому он позвал медсестру.
Та прибежала быстро, держа в руках тазик и поднос с шприцом и какими-то лекарствами.
— Подожди, врач начнёт обход через час, — сказала она, придерживая Женьку. — Ты спать не ложись, дождись его.
Она вколола ему обезболивающее, обработала шов дезинфицирующей мазью и сменила бинт, уложила Женю обратно на кровать почти так же бережно, как мама делала это в детстве, когда он болел.
— Не ешь ничего пока, тебе ещё кровь сдавать, — строго попросила медсестра, забирая с собой всё. — Если почувствуешь себя хуже — зови.
«Странная просьба», — подумал Женя. Есть ему всё равно было нечего. Он попал в больницу так, как вышел из дома: без вещей и документов, и уж тем более без еды.
Женя переводил взгляд с одного окна на другое. За стеклом, на фоне сереющего утреннего неба, покачивались ветви деревьев — графичные силуэты, словно из фильмов Бёртона. Ручек на рамах не было. Потолок в палате был всё таким же белым, как и стены. Вдоль стен стояли шесть коек, из которых заняты только три. Женькины соседи ещё спали — видимо, уже привыкли к внезапным приходам медсестёр и не обращали внимания.
Врач довольно равнодушно прослушал сердце и лёгкие, осмотрел глаза и померил температуру, задавал вопросы о самочувствии. Затем осмотрел шов довольно бесцеремонно.
— И как ты так умудрился? — спросил он.
— На льду неудачно упал, — Женя послушно повторил то, что велел сказать Лев.
— Аккуратней нужно быть, молодой человек, — со вздохом проговорил врач. — Таблетки принесёт медсестра — будешь пить по одной утром и вечером, после еды. После обеда можешь встать и пройтись — недолго, до столовой и обратно. До процедурной дойдёшь?
 
Женька лишь мотнул головой в ответ и тут же пожалел об этом из-за нового приступа тошноты.
— Значит к тебе придут и возьмут кровь на анализы. Если будешь чувствовать себя лучше, завтра сделаем энцефалограмму.