Там, где нет солнца (СИ)
Он любил статность северного моря, преклонялся его строгой красоте и раскинувшемуся бескрайнему величию, трепетал от того, как солнце неотвратимо сдавало свои позиции, и тьма на небосклоне задерживалась все дольше с каждым осенним днем. И сейчас с упоением он смотрел, как последние зачатки слабых солнечных лучей гибли в сгущающихся серых тучах, словно свинцовые, седые, как и сама Балтика, они затягивали неумолимо не без того темнеющее небо. С севера подул ветер, его порывы собирали по морю волны, будоража кажущуюся вечно спокойной гладь, и, развевая черные, словно непроглядная ночь, волосы сидящего на скале существа, его тонкие и бледные, словно бескровные, губы чуть дрогнули – это было только начало.
Шторм дитя моря почитал больше всего. Вот особенно сильный порыв, от которого засвистело в ушах, и взметнулись вверх длинные смоляные пряди; пенная волна разбилась о длинный хвост; существо так не любило, когда чешуйки переливались на солнце от влаги, оно вообще не жаловало свет, как и все сородичи, предпочитая в редкие ясные дни оседать в морских глубинах. Кожа его была бледна и сера, под ее тонким покровом, не обласканным солнцем, виднелись полупрозрачные паутинки вен; черные и непроницаемые глаза вглядывались в горизонт, где воедино сливались небо и неспокойная водная гладь, на их смазанном стыке виднелась колыхающаяся на тревожных волнах точка – корабль.
У него белые паруса – они казались мерзкими в своей дисгармонии, пятнающими холодную идеальную стать негодующего моря; существо провело перепончатыми пальцами по склизкой, покрытой илом скале под собой: они не доплывут до берега, хотя до него так близко. Морской Владыка милостив к своим подданным; ундины обернутся в разноцветные затонувшие шелка и начнут делить драгоценности, скалясь друг на друга мелкими острыми зубами и мечась, распаляя воды еще пуще. Ундину не интересовали человеческие безделушки – он был очарован наземной жизнью посреди бушующих, так и жаждущих принять их в свои глубины вод – торжество моря над созданиями суши, что захлебывались и безысходно покорялись пучине.
Трепещущие под ветром ледяные волны приняли его, мимо рыб он плыл навстречу кораблю; через всю небесную высь ослепительной трещиной, с грохотом раскалывающей ее, прошла молния, она осветила неведомые большинству глубины, и бледнокожее создание узрело застывших сестер, алчно взирающих на дно обреченного корабля. Раздался треск, даже сквозь толщу вод был слышен шум ломающейся пополам мачты; миллионы пузырей белоснежной пеной заполнили морскую глубину, почти заглушая крики людей. Ундины встрепенулись: их огромные и черные, словно зимняя северная ночь, глаза распахнулись от вида тех, кого они так жаждали узреть. Сегодня их не интересовали драгоценные безделушки, что мерцали на дне морском в их обиталищах звездами, и не гладкие шелка, путающиеся в водорослях, а живые игрушки, недолговечные, быстро ломающиеся, так отчаянно барахтающиеся в цепких бледных руках, тянущих их на самое дно.
Отчаяние в глазах людей и молчаливая борьба; он отстраненно смотрел, как одна из сестер подалась резко вперед, в алчном порыве она подплыла к моряку, что ушел глубоко под воду от падения. Существо замерло сверху, препятствуя всплытию, потянуло к мужчине руки; ее длинные волосы окружили человека словно кокон, заслоняя окончательно свет: ундины любили, чтобы перед смертью мужчины видели лишь их глаза и не думали ни о ком в их последних объятиях. Она прильнула к нему, прижала к холодной обнаженной груди; кровь у людей яркая, она так красиво окрасила тусклую темную воду вокруг; острые коготки оставили борозды на словно мраморных от переохлаждения щеках, черные глаза почти благоговейно смотрели, как пузыри последнего предсмертного выдоха уносили прочь наверх рваные багряные контуры.
Кораблекрушение – дело чрезвычайно прекрасное, но невероятно быстротечное; ундина смотрел на буйство соплеменниц, резвящихся уже в полузатопленных трюмах и вокруг добычи, он глядел на их живые трофеи – все одинаковые, обрыдшие, обросшие, и даже море не могло смыть с них отвратительнейший запах рома – было очень похоже, что беда застала их во время пиршества. Он брезговал подобными, в отличие от остальных ундин; касаться таких, да просто даже приближаться – существо скривило тонкий рот, с сожалением понимая, что в этот раз ничего здесь оно не найдет.
И тут всплеск – что-то или кто-то упал совсем рядом, так близко, что волна пузырей задела и его; существо развернулось с негодующим оскалом, чтобы воздать нечаянному обидчику по заслугам. И он увидел мужчину: его светлые волосы, разметавшиеся в темной воде ярким нимбом солнца, его голубые глаза, распахнутые в немом шоке, словно в них запечатлелся образ ясного неба, на шнурке отражал свет изумруд цвета спелой зелени. Человек из чуждого антиподного мира, принесший в себе его живое воплощение; лицо его красиво и похоже на мраморное, как у тех статуй, что тонули вместе с кораблями в неспокойных пучинах.
Обитатель моря подплыл ближе, не отдавая в своих действиях отчета, как завороженный, он запустил тонкие узловатые пальцы в мягкость светлых локонов.
Впервые он трогал свет, что был так приятен и не жег.
Он никогда не ощущал прежде такого чарующего тепла на своих ладонях, как в тот миг, когда обхватил точеное лицо – кожа излучала его на лице, шее, руках, что обхватили его предплечья в попытке оттолкнуть. Но нет, он не отпустит этого мужчину, не отдаст его диковатым в развлечениях сестрам, этот человек был отныне его, весь и без остатка. А какими же прекрасными казались ему эти широко распахнутые и ничего непонимающие глаза!
Впервые можно было смотреть в неприкрытое тучами небо открыто.
Не разжимая рук, он поднялся на поверхность, преподнося моряку дар вдоха жизни – величайшая щедрость для жителей темных и холодных глубин. Человек смотрел на него настороженно, недоверчиво, но взгляд его все равно тверд – в нем отсутствовал страх, от этого в холодной груди морского беса родилось еще более смелое решение.
До земли близко – прижать к себе единственного выжившего и поплыть с ним к запретной для всех жителей моря территории. На дне можно было найти множество утопленников, с которыми давным-давно уже наигрались ундины: все их лица и тела обезображены гниением, они казались ему самым мерзким зрелищем – он не хотел, чтобы с его человеком случилось что-то подобное. Сестры собирали украшения, забирали безделушки, что моряки везли своим женщинам, но у него будет свой трофей, живой и не обезображенный тленом. Моряки никогда не бросят море, а в этом море нет места, куда нельзя было бы заплыть его жителю – теперь они связаны.
Когда стало мелко, человек сам достиг берега; морское создание отпустило его неохотно, но нашло в утешение необычным и любопытным зрелище того, как он нетвердо шел на ногах по каменистому берегу. Брезгуя осторожностью, он выполз с помощью рук из волн на сушу, где устало осел моряк, близко настолько, что никто из его сородичей ни за что не посмел бы. От переохлаждения человека охватила крупная дрожь; ундины не чувствовали холода, поэтому и это вызвало любопытство; человек совладел с дыханием, рассматривая морское существо всего в полушаге от него. Редко кто из живущих мог поделиться рассказом о встречи с северными ундинами, которые всплывали на поверхность лишь в самые ненастные дни и по ночам, когда до них не мог добраться свет. Казалось, в нем совершенно не было цвета, красок – он олицетворял собою весь мрак своего мира длинными и черными, словно непроглядная безлунная ночь, волосами, колышущимися на прибойных волнах, большими глазами, походящими на самые темные морские глубины. Не давая власти ясным дням, над Балтикой почти всегда кружили тучи, с таким же серым отливом, как и кожа ундины перед ним – во вспышке молнии моряку существо своей белесостью и кажущейся хрупкостью напомнило растение, выросшее без солнца.
Но какие бы слухи не ходили об ундинах, этот спас ему жизнь; человек не мог сказать однозначно, зачем существо это сделало, но он жив, сидит на земле, дышит, все благодаря тому, кого все считали убийцей. Моряк протянул вперед руку, стараясь доброжелательно улыбаться дрожащими от холода губами.