Там, где нет солнца (СИ)

– Спасибо, что вытащил меня из воды, я обязан тебе жизнью. Меня Ирвином зовут, я – Ирвин Смит.
Ундина смотрел на загорелую кожу, по которой выступили сплошной россыпью многочисленные мурашки; это зрелище заставляло непроницаемые глаза раскрыться в изумлении еще шире. Он потянулся к предложенной руке, осторожно коснулся ее тыльной стороны, изучая. А Ирвин не решался пошевелиться и внезапным словом спугнуть диковинное создание, человек поражался не только мифическому виду своего спасителя, но и тому, какими ледяными были бледные пальцы, тело его неожиданного знакомого не хранило и мизерной доли тепла – только холод, словно смерть в фарфоровой плоти, из цепкой хватки которой ему чудом посчастливилось выбраться. Тонкая верхняя губа чуть приподнялась в подобии улыбки, когда Ирвин не смог сдержать сильный озноб, сотрясший тело; когти существа плавным движением прошлись по коже, и человек вздрогнул уже от другого.
У него жуткие глаза – моряк стал это понимать после того, как эта самая чернота, не мигая, уставилась на него; в обрамлении светлой кожи Ирвину казалось, что на него воззрились пустые глазницы – почти ничего не выражающая чернь, словно поглощающая его.
– Как тебя зовут… У вас есть имена?– задал вопрос Ирвин, осторожно пытаясь высвободить руку.
Тишина; после попытки разорвать физический контакт с существом оно еще сильнее впилось в немеющую от холода конечность – человек даже не заметил, что ногти поцарапали кожу до алых нитей крови.
– Ты меня понимаешь? Такие, как ты, немы? Значит, правду о вас говорят в портах… Но нельзя живому существу и твари Божьей быть без имени. Я нареку тебя Риваем, тебе нравится?
Ривай медленно склонил голову к плечу, словно чувствуя, что говорили о нем. Сиплое дыхание Ирвина сбилось – переохлаждение опасно могло кончиться пневмонией, а если он сможет согреться, то и до болезни дело не дойдет: холод в ветре, камнях, воде, его спасителе.
– И… Ирвин,– чуть сбившись и клацнув дрожащими зубами, он указал на себя, затем на ундину.– Ривай… Понимаешь? Ты – Ривай.
Хватка мертвая, но в глазах впервые мелькнуло что-то человеческое, похожее на осознание. Существо смотрело на продрогшего человека, с удивлением понимая, что он лишался красок, бледнел; тепло, что очаровывало его, тоже исчезало; порождение моря прижалось щекой к широкой ладони, отчаянно желая поймать его остатки, но безрезультатно. Ирвин замер, боясь вздохнуть, длинные волосы закрыли от него Ривая непроницаемой черной пеленой, словно водоросли, они тяжело легли на ноги и руку, а ундина наслаждался бьющейся в ознобе жизнью.
Ирвин прикрыл глаза, отчаянно вспоминая, где он мог находиться: если повезло, то рыбацкая деревня могла быть где-то совсем неподалеку, если же нет, то он обречен, если не сумеет найти убежище и развести костер… и если существо его отпустит.
– Ты спас мою жизнь… Я очень благодарен тебе,– прошептал он.– Но если ты не отпустишь меня, твои старания будут напрасны…
Терять нечего – Ирвин одернул руку, воспользовавшись тем, что существо расслабилось, баюкая в объятиях его конечность, но облегчение было преждевременным: Ривай оскалился и подался вперед, его руки уперлись ладонями в камни по обе стороны от моряка, белое лицо и черные глаза, вытягивающие взглядом душу, так близко, что человек впервые вздрогнул не от холода.
– Поверь мне, я сдержу слово, я вернусь сюда и преподнесу тебе любой дар, который ты пожелаешь в знак благодарности, я знаю, что вы любите золото, камни… А чего хочешь ты?
Ирвин не знал, зачем он это говорил, ведь не было никакой вероятности оказаться понятым, но его словно чудом будто бы восприняли: взор существа опустился ниже, на яркий зеленый изумруд в серебряной оправе – единственное насыщенное пятно в окружившей их однородной темноте. Перепончатые пальцы, похожие на обмороженные январским инеем ветки, обхватили украшение, рассматривая его с не меньшим любопытством.
– Это семейная реликвия. Я получил ее от отца, а он от деда…– Ирвин сам не знал, зачем он это говорил не понятно для кого; слова безвозвратно уходили в ночь.– Я не могу так просто расстаться с ней…
 
Зашумели крошечные серебряные звенья, натянулась цепочка – существо явно было заинтересовано столь необычным и невиданным камнем.
И вдруг все закончилось неожиданно: вздрогнул и поднял голову Ривай, когда услышал человеческие голоса, громкие; огни масляных фонарей выстроились в яркую цепочку вдоль отвесной скалы, вырастающей в нескольких сотнях метров от кромки воды. Люди кричали и показывали в сторону моря, где нещадная стихия в очередной раз доказывала на останках тонущего корабля свое превосходство над теми, кто пытался ее обуять.
Ирвин почувствовал, как вся его душа встрепенулась в ослабшем и продрогшем теле – вот, здесь и была деревня, он уже мысленно подготовил себя, что, возможно, никогда не увидит людей, своего дома, семьи, он собрался и крикнул из последних сил, привлекая к себе внимание. Ундина отшатнулся, когда понял, что те люди на обрыве, несущие с собой мерзкий свет, заметили их, он с яростью уставился на человека – как тот мог так с ним поступить?..
Ирвин прикрыл глаза: он хотел передать медальон собственному сыну, но здравая мысль, что мальчику нужнее будет живой родитель, нежели просто семейная реликвия от него, заставила пересмотреть планы.
– Отец дал мне жизнь… ты же тоже подарил мне ее снова. Так что все будет справедливо,– он снял медальон и, сжав напоследок в руках, протянул его Риваю.– Теперь это твое – обмен на мою жизнь.
Черные глаза благоговейно уставились на подарок; он прижал камень к своей груди, фантомное тепло тела Ирвина покинуло украшение, но он все равно баюкал его в руках, прежде чем надеть на собственную шею.
Впервые он обладал земной зеленью и касался ее, мира, где жил этот человек – Ирвин подарил ему часть себя самого.
– Тебе лучше уйти, они не должны тебя видеть.
В голосе его человека беспокойство, Ривай – а ему так понравилось собственное имя – с клокочущим яростью сожалением понимал, что не может больше оставаться на чужой территории: люди спускались к ним, они не пощадят его, «дьявольское» отродье, якобы топящее их корабли. Но кажущееся тепло на его груди, что уже давно покинуло изумрудный медальон, давало уверенность, что, несмотря ни на что, Ирвин не забудет о нем – такой дар стоит сотен непонятных ему слов на чуждом языке.
Он залез в воду в самый последний момент, уже когда промедление могло стать смерти подобно. Ривай спрятался за скалами; холодные воды омывали его тело, словно собственная стихия пыталась его утешить, успокоить нарастающую внутри бурю, но получалось плохо: эти существа уводили его человека, дотрагивались до него, разлучали их. Но когда-нибудь, когда-нибудь…
Так проходили дни, месяцы, суровая зима, покрывшая льдом прибрежные водные глади, лишила его возможности подбираться к человеческим владениям; белоснежная корка оттесняла морских жителей в более глубокие районы, дальше и дальше от земли. Но Ривай ждал со смирением и предвкушением, когда лед вновь обратится в воду, сжимал в руках медальон, такой невероятно яркий и красивый, словно маленький земной мир, цветущий и зеленый посреди белой пустоши льда и черных вод. Он крутил в руках украшение, прижимал его к себе, ему казалось, что человеческое тепло с ним навсегда, что оно поселилось и в его собственной груди, ведь иначе что еще откликалось от единственной мысли о том самом человеке, о его солнечных волосах, ясных, словно весеннее небо, глазах?
Весна – он ждал ее, глядя на изумруд под черными взглядами сестер и подводных владык. Но море не отпустит своих детей, его мир не любил свет, зелень и тепло, и раз его волны ударили по рукам, захватили медальон и швырнули его о камни. Растерянно Ривай смотрел на раскрывшийся кулон. В него давно попала вода, лак на портрете защищал изображение женщины как мог, но бывшие в прошлом ровные и четкие контуры все равно расплылись, однако море не смогло окончательно стереть ее красоты. Ривай разглядывал ее белокурые локоны, тонкую шею, оголенные хрупкие плечи, а медальон под пальцами трещал, петли хрустнули, изумруд вырвался из удерживающей его оправы и пошел на дно, в черноту, холод и беспросветный мрак. Последний зеленый проблеск граней, отражающих стремительно гаснущий в пучине свет; его снова окружала величественная холодная стать моря – идеал степенности и красоты.