Предварительное дознание (СИ)

 — Проститутка?
 — София говорит, что если меньше двадцати тысяч, то это не проституция.
 — Спасибо, но мне не за этим. Мы же просто общались. И ты можешь пригласить Лори с мужем, думаю, он тогда выпустит свою бабочку из-под замка, — Сайман рассмеялся, а я отодвинулся от его руки. Почему он на меня так давит? Хочется спрятаться и не высовываться, словно подсознательные страхи просыпаются, крича об исходящей опасности.
 — Поехали, — к нам вышел Альберт и, поморщившись, помахал ладонью, разгоняя сигаретный дым. — Из магазина прислали запись, Дитера затащили в машину на парковке, мы уже проверили номера и вычислили адрес.
 Машинально нащупал свою камеру, профессиональную дорогущую малышку, которую таскал с собой ещё в Мосуле. Снимать ей приходилось многое, и даже поимка преступника не в новинку. Но внутри я всё равно содрогнулся – не хотелось встречаться лицом к лицу с насильником и убийцей пятерых омег.
 Предполагаемого маньяка звали Рудольф Тартотье, тридцать семь, инъекцию получил в тюрьме, где сидел – барабанная дробь – за изнасилование и кражу со взломом. Видимо, прошлые ошибки его ничему не научили. Сейчас в тюрьмах правила поменялись, из-за тестостероновой агрессивности альф стараются держать подальше друг от друга, и большая часть камер – одиночки, выпускают бунтарей лишь на короткое время, так что оказаться там – перспектива не из приятных.
 Пока ехали, я посмотрел старые снимки и проверил состояние батареи фотоаппарата. Временами поглядывал на сосредоточенных полицейских, стараясь запомнить их за работой. Сайман напряжённо всматривался в дело Рудольфа на лэптопе, его лицо стало сосредоточенным и оттого намного более агрессивным. Глаза потемнели и уже не выглядели по-детски большими и наивными, непринуждённая весёлость и простодушие стёрлись, сменившись целеустремлённостью и собранностью. Сейчас Сайман выглядел совсем иначе, и мне стало интересно – какой он настоящий.
 В дороге я сделал несколько снимков, сохраняя образы суровых полицейских для истории. Такие кадры потом можно использовать для блога или пустить на мелкие статьи для интернет-журналов.
 Альберт припарковал машину в жилом районе Райникендорфа. Сотни обычных многоэтажек в Сенфтербергском кругу, некогда занятых семьями с простым работягами, подростками и детьми, сейчас пустовали. Те, кто выжили, перебрались в более благополучные районы. Остались лишь самые ненужные и ленивые – отбросы общества: бомжи и преступники. Или те, кому воспоминания не позволили покинуть дом.
 Полицейские вышли из машины, поправили и проверили оружие. Рядом с нами припарковалась вторая машина с простыми патрульными, и они обменялись короткими фразами. Мне стало страшно: бессознательно, бесконтрольно, но так, что ноги подкашивались, и начало подташнивать. Этот страх отдавал воспоминаниями о работе в поле, когда я в безумстве молодости гонял по Ближнему Востоку и совал нос во все неприятности. Тогда мне нравилось это чувство свободы и долгие путешествия: опасность вызывала прилив адреналина. Теперь напряжение сковывало ужасом.
 Сайман позвонил в диспетчерскую и получил общий код от домофона. В подъезд вошли все впятером, Сайман с одним из патрульных направился по лестнице, остальные, включая меня, вошли в лифт. Лифт поднимался слишком быстро, приближая меня к новой сенсации и ярким фото, к убийце, спокойно оставляющему тела как доказательство безнаказанности на улице, отбирающему основное право, дарованное нам Богом и государством – право на жизнь.
 Когда двери раскрылись, я вышел последним, сжимая камеру как единственную защиту. Альберт заметил мой мандраж и удивлённо хмыкнул. Нужно было отреагировать, отшутиться или признать свою нервозность, но получилось лишь тяжело вздохнуть и перевести взгляд на ничем не примечательную дверь.
 Рудольф Тартотье открыл почти сразу после звонка, и оторопело уставился на значок Альберта, подсунутый ему под нос. Мужчина сначала стал ворчать, что ему не дают отдохнуть после работы, а потом резко дёрнулся, попытавшись пробиться на улицу через двери и стоящих полицейских. Когда он рванул в мою сторону, захотелось сбежать оттуда, бросив и товарищей, и отличный материал, но, вопреки охватившему ужасу, продолжал снимать, выставив камеру и ослепляя преступника яркой вспышкой.
 Шум борьбы, больше напоминающий детскую возню, сердитые окрики и толчея – всё смешалось в нечётких кадрах. Я – словно наблюдатель, безопасно устроившийся в кресле и прощёлкивающий каналы телевизора, нажимал на кнопку и не видел перед собой ни убийцы, ни кричащих полицейских. Всё закончилось быстро – четверо мужчин легко скрутили одного, я же всё продолжал снимать…
 — Убери эту дрянь! — раздражённо оттолкнул меня Сайман, поднимая скрученного Рудольфа с пола. — Чёртовы журналюги…
 В участок я с ними не поехал. Мне следовало бы присутствовать на допросе, но преступник требовал государственного адвоката, а значит, пока ему не пришлют защитника, никакого допроса не будет. Берну Курце послал сообщение, что до завтра новостей ждать не стоит, и он может публиковать ранее отправленную статью. Только я попросил добавить имя Саймана Сабовского. Вероятно, во мне заговорила совесть.
 ***
 — Неудачный день? — Герман Беркон, мой терапевт, легко улавливал моё настроение.
 Встреча у нас была назначена на восемь, но я пришёл раньше, сбежал сразу после ареста Рудольфа. Сидел в приёмной, листал журналы и успокаивал нервы безвкусным кофе. К Герману я ходил раз в месяц по общей государственной программе поддержки омег. Уже давно можно было бы прекратить эти встречи, но мне действительно временами требовалось с кем-то поговорить откровенно, не стесняясь своих мыслей. Когда-то Беркон был военным психотерапевтом, но мир изменился, его знания и умения оказались полезны для потерявших себя и свою суть мужчин.
 — Вчера признался Лори в своих чувствах. Она пригрозила рассказать мужу и обещала, что тот меня уволит. Но сегодня снова улыбалась мне. Не могу понять: она расстроена, обижена на меня? Или эта злость вызвана была поцелуем?
 — Ты её поцеловал?
 — Сейчас я уже сомневаюсь в этом. Может, это приснилось мне в пьяном бреду? А если нет, то почему Лори так себя ведёт? Мне никогда не понять женщин.
 Герман тихо рассмеялся. Поправил узкую оправу очков и налил нам чаю. Он всегда так делал, когда хотел отчитать меня за бестактность. В чём именно сейчас я был неправ, ускользало от понимания.