Предварительное дознание (СИ)
Наши встречи проходили не в обычном кабинете, а в маленькой приёмной Беркона. Там не было расслабляющих диванов и принуждающей к откровению обстановки – обычная комната с рабочим столом и двумя стульями. В шкафчике для бумаг Герман хранил коньяк и стаканы, на нём же стоял чайник, и пакетики с растворимым кофе. Во время наших бесед он прогуливался от стены к стене и внимательно слушал или яростно спорил, давая мне возможность выплеснуть, озвучить свои мысли или накопившееся негодование. Не помню, когда именно наши отношения переросли во что-то большее. В молодости отчаяние от своей неполноценности захлёстывало меня с головой, и Герман отпаивал коньяком, вручал в дрожащие руки образовательные брошюры и провожал домой. Теперь выпивали мы вместе и наши беседы стали непринужденными и более откровенными. Я мог честно назвать его своим другом.
На свои пятьдесят пять он не выглядел, волосы у Германа густые, тёмные, такие же тёмные, как усы с опущенными кончиками и узкая короткая борода. Он аккуратно выбривал щёки, открывая узкие скулы и вертикальные морщины на них – знак трудолюбия. Укладывал волосы гелем и, время от времени, маленькой щёточкой причёсывал растительность на лице. У него тонкие губы – он деликатен и щепетилен. Длинный тонкий нос с небольшой горбинкой и узкими дугами ноздрей всегда убеждали меня в его невероятной способности говорить и слушать. Герман дисциплинирован, педантичен и строг к себе и окружающим. В нём я видел отца, которого потерял, так и не научившись его любить. Теперь моя привязанность была обращена к психотерапевту. И Герман отвечал мне взаимностью.
— Как много женщин ты знаешь, Эдвард? Сколько их в твоём окружении?
— Не считая тётки и кузины? Лори Дёфнер, моя сотрудница, печатается на первых полосах и является символом нашей газеты. Кристина Спитц, корректор с десятого, пожилая дама, проработавшая в Ди Вельт всю свою жизнь. Во время эпидемии не пропустила ни одного дня, заявляя, что болезнь её не возьмёт. Так и вышло. Скоро ей семьдесят, но на пенсию она не собирается. Ещё София Миугре, я тебе говорил о ней, красивая женщина в летах, заработала состояние на редких встречах с мужчинами. Писал о ней статью, и мы немного сдружились.
— Знаешь, сколько знакомых женщин у меня? Ни одной. Эдвард, тебе повезло быть избалованным их вниманием и тебе кажется, что этот мир может стать как прежде. Но оглянись, прислушайся к словам других – женщин больше не существует.
— Ты уже пять лет твердишь, что я застрял в несуществующем прошлом, Герман, — со вздохом отмахнулся я.
— Нет, твержу я совсем другое, а так это слышишь ты. Посмотри, на что похож сегодняшний мир, не замутнённым взглядом баловня судьбы с почти сохранившейся семьёй, друзьями, удачной карьерой и подружкой Лори, не отказывающей тебе в поцелуях. Женщины – реликт прошлого мира. Хотим мы того или нет, но почти все отношения сейчас завязываются на влечении и запахах. А женщины пахнут божественным провидением. Пахнут так, что им хочется поклоняться, но они не желанны, и их не хочется любить.
— Говори за себя, — сердито отрезал я.
— Рано или поздно население выровняется, распределив гендер, так же как в прошлом. Альфы и омеги предназначены друг другу, их влечёт, тянет особыми узами. Женщины же – красивые статуэтки, которыми будут любоваться и которых забудут так же быстро, как и американских бизонов. Через несколько поколений они просто исчезнут, перестанут существовать. В тот день, когда умрёт последняя женщина, мы осознаём, что сделали с собой.
— Не мы, Герман. Нам всё это навязали, — я не любил говорить о лекарстве, не любил вспоминать о том, кто я есть, и во что трансформировало меня наше драгоценное правительство. — Меня превратили из мужчины в омегу.
Герман устало потёр глаза и сел напротив меня. Он выглядел измученным моим нежеланием понимать и слушать его. Но я не из тех людей, кто легко меняет своё мнение.
— Мужчин больше не существует, Эдвард. Посмотри правде в глаза – мужчины больше не являются мужчинами, потому что все мы разделены на три пола. Три новые ветви, которым следовало бы дать более простые и очевидные названия, а не партогены, липасмы…
— В прессе активно используется понятия альфы и омеги.
— Унижающие и оскорбительно приравнивающие к животным клички. Как можно было пустить такое в массы? Лучше бы назвали нас патре* (лат. отцом), нейтральных – фратре* (лат. братом), а вас – например amante* (лат. любовником).
— Мировоззрение сильных не меняется, — натянуто улыбнулся я. — Написание или произношение слов мужчина или муж во многих языках, соответствовало слову человек. А женщина была чем-то отдельным. Так и сейчас, омеги – это отбросы, замыкающие сильной цепи. Беты – серединка, ошибка или недоработка генетиков и, судя по статистике рождаемости, они исчезнут, так же как и женщины. А вот альфы – это вершина эволюции, мечта последователей евгеники, власть и опора нашего мира. Только меня воротит от этой власти, потому что я не желаю подчиняться.
— У тебя нет выбора, малыш. Вернуться в прошлое никто не в силах. Тебе нужно либо принять жизнь такой, какой она стала, либо отказаться от неё совсем. Tertium non datur.
Пока я был не готов принимать, не готов изменить свои сексуальные пристрастия. По шкале Кинси я – абсолютный ноль, истинно дискретная категория, не способный сейчас принять или вообще отказаться от своих предпочтений.
Домой я возвращался поздно. От Германа всегда уходил с лёгким раздраем в душе, и вместе с тем успокоившись. У дверей квартиры задержался, мимоходом вытащил почту из ящика и прошёлся рукой по тонким конвертам. Пальцы нащупали один из более плотной бумаги, и, словно уникальное послание от предсказательницы судьбы, мне в ладонь легло письмо из министерства населения и эмиграции. Почти такое же, как в восемнадцать я получил из военкомата. Призыв в армию так и не был использован из-за моего изменившегося статуса. От этого я так легко не смогу избавиться по той же причине.
На белом листе с водяным знаком государственной печати значилось приглашение в центр оплодотворения, подтверждающее, что все мы – собственность государства, которое решает, где нам жить, где учиться и когда рожать.
Моя родина посчитала меня пригодным для исполнения долга, и мне было назначено в течение ближайших трёх лет родить двоих детей. Визит к врачу и оплата искусственного оплодотворения в случае необходимости прилагалась.
Часть 4
2037. 24 апреля.
Берлин, Аксель Шпрингер штрассе 65. Издательство Аксель Шпрингер СЕ