Предварительное дознание (СИ)
Мы вместе курили крепкий «Кент» и стряхивали пепел в оплавленный пластиковый стаканчик. Мне не хотелось идти домой, хоть через несколько часов придётся поднимать близнецов и собирать их в школу. Не хотелось ехать на первомайский марш омег в центре. Хотелось проваляться весь день в постели, жуя пиццу с пивом, играя в приставку и сталкивая волосатые конечности со своего тела.
— Неплохо же, у? — подал голос Сайман, когда я в очередной раз отпихнул от себя его ногу.
— Угу, — выразить словами бушующий восторг от секса после девятилетнего воздержания не было сил.
— И нет ведь разницы омега или альфа...
— Я с мужиком впервые, — признался я. — Ни омеги, ни альфы.
— Что, правда? — Сайман лениво сел, приподнявшись на локтях, и посмотрел мне в глаза. — Ты что в свои двадцать пять совсем девственник?
— Мне двадцать шесть, и у меня была девушка, — я выбросил недокуренную сигарету в окно и достал свои – от них не резало горло. — Глен Маурели. Темноволосая, кареглазая с острыми скулами и коленками. Она мне не особо нравилась, но выбирать-то не приходилось. И тогда все казалось на грани истерики, когда весь мир рушится, все умирают, и нет никого из родных и близких, готовых что-то подсказать. Действовали по наитию, только похоть и животный магнетизм. Мне льстило, что из всей школы она выбрала именно меня. Девчонок тогда уже почти не осталось. Либо умерли, либо их не пускали в школу. Глен мне призналась почти сразу после смерти сестры, и я, не раздумывая, согласился на всё. Лишь бы забыть и не чувствовать. Глен тоже потом умерла. На её похоронах мне казалось, что жизнь действительно закончена.
— А у меня была жена, — Сайман сел, опираясь ладонью на моё бедро. — Она умерла в первой волне, так что к тому моменту, как нашли лекарство, я успел и смириться, и забыть. Сына забыть было сложнее. Он умер после вакцинирования, от астмы, и только по моему недосмотру, — он поднялся и, нависая надо мной, прикурил новую от моей сигареты, чуть касаясь коленом моей ноги. — Будешь со мной встречаться?
Я чуть не уронил окурок на грудь. Про «встречаться» даже не задумывался и, наверное, в глубине души всё ещё строил планы на Лори или другую красивую девушку с мягкими ладонями, пышным бюстом, с запахом молока и ослепляющей улыбкой. Вероятно, всё это проскользнуло бегущей строкой на моём лице, потому что Сайман поморщился и стал одеваться.
— Заходи, когда захочешь. Номер ты знаешь, — грубо произнёс он, быстро меняя настрой. — Собирайся, отвезу. Ты что-то говорил про детей и школу.
Уже в машине я немного обдумал сложившуюся ситуацию и решил выложить всё как на духу, а не скрываться от него и не ломаться, словно подросток.
— Я не гей, Сайман. Было потрясно, необычно, но не знаю, как отнесусь ко всему этому завтра.
— Я понял, — буркнул он сердито.
— Посоветуюсь со своим психологом. Надеюсь, он поможет мне разобраться.
— Спасибо, — ответил он после минутного молчания. — Только помни, что в следующий раз я буду сверху!
Я поперхнулся воздухом от такого заявления, а Сайман нагло усмехнулся, заметив мою реакцию. Именно сейчас стоило сказать, что я омега, через две недели у меня чёртов эструс, мне надо зачать ребёнка или двух примерно к следующему понедельнику, чтобы не попасть на принудительное оплодотворение, и Саймана вижу идеальным кандидатом в отцы своим детям. И не только потому, что он перспективный детектив с хорошей внешностью и неплохой зарплатой, не только потому, что его запах вызывает у меня приятную щекотку в паху, и наше потомство, несомненно, будет здоровым, но и потому, что Сайман Сабовский нравится мне как друг. Вместо исповеди я уставился в телефон, делая очень занятой вид.
***
2037. 1 мая.
Первомайский марш на Лейпцигской улице.
Международный день солидарности трудящихся. Два крупных профсоюза зарегистрировали в этот день митинги, и было видно, что город ждёт очередное противостояние. Уличные столкновения меня не радовали, но поднимали рейтинг журнала, поэтому я вооружился не только планшетом, но и портативной камерой с микрофоном. Пристроившись в нестройных рядах скандирующих что-то о правах омег, я делал краткие заметки, снимал себя на фоне сердитой толпы и брал небольшие интервью.
Спрашивал в основном, зачем люди сюда пришли, и чего хотели добиться. В толчее под адреналиновым зарядом толпы, люди никогда не говорят ничего умного, потому я очень просто ставил вопросы, подталкивая их к нужному результату. Получаемые ответы не радовали – за восемь лет почти ничего не изменилось: омеги всё так же хотели работать наравне с альфами и обвиняли работодателей в том, что во время эструса их сперва заставляют выходить на работу, а потом увольняют за непотребное поведение. Жаловались на отсутствие социальных гарантий у беременных мужчин и на харассмент.
Чаще всего люди, идущие на подобные мероприятия, ведомы не особой нуждой, а хорошими лидерами. Самые ущемлённые так и остаются на дне существования. Не потому, что недовольные низы молчат, а потому что каждому недовольному требуется организатор, готовый превратить хор нестройных голосов в клич справедливости. Многим ли такие кличи помогли? Не знаю ни одного лично. Ситуацию в стране исправляют чиновники, борющиеся за голоса кандидатов, а омеги, как и другие жертвы несправедливости, всегда будут в меньшинстве. Выходящие на площадь люди наивно надеялись, что эта борьба может что-то изменить. Но я лично в этом сомневался.
Стараясь держаться бодро, несмотря на мелкий дождь и усталость после ночной вакханалии, я добрался до головы колонны. Там вышагивали главы профсоюзов и два политических лидера либерал-демократической партии «Омега» – Вальдемар Кох и Вильгельм Кюльц. Их защитным кордоном окружали здоровенные накачанные лбы с огромными транспарантами типа «Я – Омега, и хочу добывать уголь». Мне удалось, вырвавшись чуть вперёд, снять несколько их эпатажных выступлений и даже небольшую потасовку, когда какой-то самоубийца бросил яйцом в разъярённого качка.
Работа была сделана, и я углубился в массу людей, собирая полезные для общей картины фото и видео. Заметил своего коллегу из ТаЦ[1], махнул ему приветственно рукой и замер, чувствуя, как задрожали колени. Мимо меня прошёл ничем не приметный мужчина в короткой куртке и нахлобученной кепке. В нём не было ничего особенного, но мне часто приходилось работать на улице, был большой опыт неприятных столкновений и насилия. Словно инстинктивное предупреждение – почувствовал, как сдавило грудь, заметил, как он вытаскивает что-то из-под куртки, и приготовился падать на землю: всё же я не раз сталкивался с огнестрельным оружием.