Предварительное дознание (СИ)
Удалось бы мне принять мир и свою роль спокойно, если бы после изменения все мужчины стали омегами? Скорее всего, да — выбрал бы для себя слабого, готового подчиниться и превратил бы в свою собственность. Использовал. Унижал своим правом владеть им. Доказывал, что я лучше. И в этом случае, был бы такой же, как и многие. Доминантная особь.
Прав был Герман – не предусмотрено в сознании человека равноправия и толерантности. Разве смогло бы наше общество существовать, стань мы все гермафродитами? Более сильные нашли бы причины для того, чтобы подчинять слабых. Для того, чтобы расстреливать их на площадях, передавать по наследству, торговать как скотом, насиловать и принуждать к рождению детей.
То, что сейчас происходит в мире, не даёт мне ни на секунду почувствовать гордость от своего положения. Я – омега, и это меня унижает. Мне не оставили выбора, и теперь придётся с этим жить. Смириться, подстроиться, прогнуться. Или погибнуть.
Я не гей, но отвращения к близости с Сайманом не чувствовал. Возможно, сказывался его запах: привлекательный, дурманящий и заставляющий меня подчиняться. А, может, потому что, несмотря на его самодовольство и эгоизм, он был неплохим парнем, с которым было отлично проводить время. Так или иначе, я был готов отринуть свои предрассудки и забраться в постель к мужчине. И даже признать его своей доминантной особью. Готов... Почти...
***
Если и есть что-то прекрасное в моей работе, то это безграничная власть. Не все это видят, не все понимают – но умы сотен тысяч людей зависимы от моих слов и мнения. Каждый день встречи, новые люди, новые события, пробежки из одной части города в другую. Я рассматриваю мир и рассказываю о нём внимающим слушателям. И ни на секунду нельзя останавливаться, или кто-нибудь непременно уведёт твой отличный материал из-под носа и напишет отвратительную статью, вывернув всё наизнанку. Нужно спешить, если хочешь сохранить свой контроль и свою власть. Каждую секунду, проверяя, сколько ещё осталось до часа Х, когда сдавать материал в номер будет уже поздно, я хочу быть первым...
Ещё час. Ещё пятнадцать минут. Потом уже бегаю по редакторам с требованием в последние пять минут доделать то, на что у самого уже нет ни времени, ни сил.
— Отлично, Эд, как всегда, в последний момент! — проворчал Берн Курце, но в уголках его губ появилась довольная улыбка. Конечно, он доволен – плохих работ я не пишу. — Что слышно о маньяке? Когда вы поставите в деле точку и схватите преступника? Хочу первым опубликовать об этом новость!
Так и хотелось возмутиться, что это не моя работа – ловить бандитов, однако всё же промолчал, улыбнулся дежурной улыбкой, пообещал до конца недели посвятить себя Крипо и сбежал из закрывающегося здания. Работать допоздна, работать до ночи, работать всю свою жизнь... вот она участь трудоголика. Что будет с моей работой, когда я буду вынужден уйти в декрет? Лори умудрялась возвращаться уже спустя несколько месяцев после родов. Но у неё штат нянек и слуг, дома сидеть ей скучно, и муж не запирает её на ключ, а позволяет общаться с живыми людьми.
У меня сбросить младенцев на других возможности не будет. Нужно уже сейчас откладывать деньги, интересоваться яслями, детскими садами, школой... А там, оглянуться не успею, и дети пойдут в колледж.
Спал я тревожно, то мучая себя предстоящим разговором с Сайманом, то представляя толпу спиногрызов в своём доме, которые обгладывают обои, раскрашивают потолки краской и писают в цветочные горшки. Дети – это катастрофа. Мне было сложно представить причину, по которой Сайман мог согласиться. И под утро мой безупречный план завести потомство с красивым и приятно пахнущим Липасмом выглядел весьма потрёпанным.
***
2037. 14 мая
Вставать рано было лень. Но нужно было собрать детей в школу и ехать в Крипо. К полицейскому участку я подошёл уже в девять. В кабинете Саймана и Альберта оказалось шумно и суетливо, так же как и в редакции. Конн возился с делом Рудольфа Тартотье. На этой неделе было первое слушание по делу изнасилования Дитера Гайсберга, и судья согласился с обвинением, даже не потребовались показания бармена, который общался с Дитером после нападения. Адвокат Рудольфа старательно пытался всё вывернуть, доказывал, что Дитер в период половой охоты сам предложил себя его подзащитному, настаивал на признании Рудольфа невиновным и искал новых свидетелей, а Альберт искал что противопоставить.
Меня немного смутил его внешний вид – всегда старательно отутюженный и выбритый, Альберт щеголял трёхдневной щетиной, на мятой рубашке светилась пара жирных пятен, а на жилетке разошёлся шов. Видимо, его новый омега не столь кропотлив и старателен в быту, мне даже захотелось задеть этим Альберта, но потом заметил его не выспавшиеся, но сияющие глаза и передумал.
У Саймана всё ещё было дурное настроение. Он считал себя виновным в том, что упустил преступника. Уже позже в тот вечер мы выяснили, что охрана отвела последнюю жертву к парковке, и тот собирался ехать домой. Парню – Вилли Штарнбергу, было всего девятнадцать, он впервые решился посетить подобное место, и его отец, узнав о трагедии, намеревался разобрать КатцАуге по кирпичику. Он любил своего сына, растил один после смерти супруги. Вилли сделали укол, когда ему было одиннадцать, и маленькому мальчику очень понравилась новость, что теперь он сможет родить ребёнка. Вилли был из той небольшой группы, кому изменения пришлись по душе – хотел завести детей, но искал подходящего партнёра, который, как он сам выражался, «будет пахнуть счастьем». Не знаю, как должно пахнуть счастье, но явно не смертью в подворотне.
Дальше по камерам наблюдения удалось выяснить, что к Вилли подошёл какой-то мужчина и позвал за собой. К сожалению, на парковке было недостаточно света, чтобы хоть как-то разглядеть преступника. Специалисты лишь приблизительно вычислили рост и вес. Лицо убийцы скрывала шляпа, но мне показалось, что он выглядит старше, чем тот фоторобот, что уже третью неделю висел во всех дворах.
Пока Сайман то появлялся, то исчезал в кабинете, я набросал небольшую статью для блога о Вилли и его истории. Намеренно добавил туда драматичных красок, выставляя жертву невинной овечкой с мечтами о счастливом будущем и семье, погибшей от руки мясника. Почти сразу меня стали засыпать комментариями и возмущёнными письмами с вопросами о том, почему наша доблестная полиция ничего не предпринимает.
— Я еду в КатцАуге, ещё несколько дежурных отправил в другие клубы, попытаемся хотя бы отпугнуть его, — вернулся в кабинет Сайман и стал спешно собираться.
— Зачем?