Никогда во мне не сомневайся (СИ)

Ваня помолчал немного, словно решаясь, а потом решил всё же надавить на женькину совестливость.
— Ну, почему ты не доверяешь мне? Как будто подвоха ждёшь. Я вот тебе всё рассказываю, даже совсем личное, — Ваня немного надул губу, словно обижаясь на такое к себе отношение.
Женя опустил глаза. Этот разговор окончательно испортил ему настроение.
— А я не хочу с делиться с тобой слишком личным, — довольно резко ответил он. — Но ты упрямо пытаешься всё вызнать. Ты не думал, что мне это может быть неприятно? Происходящее со мной тебя никак не касается, так что прекрати, пожалуйста.
Ваня помрачнел.
— И что такое для тебя тогда «друг»? — не менее резко спросил он. — Зачем тебе тогда друзья, если тебе неприятно быть кому-то нужным и важным?
Женя плотно сжал губы, но тут же устыдился собственной резкости.
— У меня уже давно не было друзей, — уже мягче признался Женя. — Может, я никогда и не знал, что это такое. Просто… Ты не знаешь, как я жил раньше.
— Конечно не знаю, ты ведь не рассказываешь.
— Потому что… — Женя запнулся. — Это для меня слишком тяжело, я не хочу и не могу нагружать и тебя этим.
Ваня приблизился и положил Жене руку на плечо.
— Так я тебе и показываю, как надо дружить. Друзья — это не встречи для обмена взаимной ложью в духе «Как дела? — Да всё нормально!». Когда друг спрашивает о твоих проблемах, ему реально интересно знать. Если ты расскажешь правду, мне не тяжело будет тебе хотя бы посочувствовать, я не переломлюсь! А тебе, возможно, станет капельку легче. Я не психолог, конечно, но уверяю — иногда проблема, облечённая в слова, становится вдруг меньше и незначительней.
Женя мягко сбросил руку Вани со своего плеча, чтобы не позволять ему слишком много.
— В сочувствии я не нуждаюсь. Мне тяжело об этом вспоминать, и даже если расскажу, легче точно не станет. К тому же, в этом замешан не только я, и мне нельзя говорить о других людях.
— Можно говорить обезличенно, — возразил Ваня. — Я же тебе все истории свои так и рассказываю, не называя имён. Да и у нас с тобой нет общих знакомых, которым я мог бы что-то пересказать. Я не понимаю, почему ты продолжаешь быть таким скрытным.
Вот сейчас обида в голосе Вани была настоящей. Он тратил столько времени и душевных сил, чтобы «разморозить» Женю, но при каждой попытке выманить его из панциря, тот прятался только глубже. Иногда Ване казалось, что всё бесполезно, но он не собирался сдаваться.
Женя отвернулся от Вани. Ему не особо нравилось, как Савельев старался залезть к нему прямо в душу.
— Я не могу, — честно ответил он. — Ты не поймёшь. Потому что ты не жил так, как жил я. Я могу выговориться бумаге и не напрягать тебя.
Ваня, отличник и спортсмен, вдруг разозлился и забористо выругался.
— … Женя! Знаешь, что? Я так не согласен. Когда отношения держатся на честности только с одной стороны — это, мать его, не только нечестно, но и недолговечно. Да, я не жил, как ты. А ты не жил, как я! И что? Это априори означает, что мы не способны друг друга понять? Мы что, с разных планет или говорим на разных языках? Нет! Язык служит для того, чтобы мы могли общаться: рассказывать о нашей жизни, описывать свои чувства, объяснять наш опыт. И вот, что я тебе скажу: я не стану больше настаивать. Если тебе нужен друг — напиши мне, или позвони, и расскажи… Хоть что-то. Или пригласи меня погулять сам. Чтобы я понял, что ты принимаешь правила дружбы, и это не только моя погоня за собственным хвостом. Если ты больше не станешь искать о мной встречи — то будем считать, что я намёк понял, и постараюсь в твоей жизни больше не отсвечивать. Ага?
Ваня уставился на Женю требовательно, ожидая ответа. Было немного страшно, что Жене он и вправду не нужен, и Женя только вздохнёт с облегчением, когда Ваня из его жизни исчезнет. И всё же следовало попробовать.
Женя виновато опустил глаза. Вот, он и Ваню разозлил и обидел, хотя хотел как лучше.
— Я хочу с тобой дружить, — тихо признался Женя. — Просто я не привык делиться своими проблемами с другими, потому что этим всё равно почти никто не интересуется. Извини, я не хотел тебя задеть.
 
Ваня немного раздражённо повёл плечом.
«И как Лев это терпит? — невольно подумал он, мысленно обращаясь к Женьке. — Или он и не пытается влезть тебе в душу, понять тебя? Он, наверное, святой, раз у него хватает терпения раз за разом разбивать эту стену, которую ты возводишь между собой и другими людьми… Или нет, скорее, он просто и сам за этой стеной. Вам легко понять друг друга, потому что вы в глубине души одинаковые! А я не такой. Я обычный…»
Ваня в раздражении пнул попавшийся под ногу желтый ком из слежавшегося снега и льда.
— Хорошо. Привыкай и готовься, я подожду. Извини, что я был так резок. Будь это тот, кто мне не особо интересен, я бы не стал допытываться. Но это ты. Я вижу, что с тобой что-то не так, причём не первый день, и я бы ощущал себя последней скотиной, если бы делал вид, что не замечаю.
— Спасибо, что готов подождать, — наконец ответил Женя.
Больше слов не находилось — он всё ещё чувствовал себя жутко виноватым. Где-то мелькнула мысль, что нужно постараться контролировать свои эмоции. К моменту, когда из-за поворота показался нужный дом, Женя про себя уже решил, что обязательно найдёт время и слова, чтобы рассказать Ване обо всём, что гложет его так долго. Может быть, не так и страшно открываться кому-то?
— Ты зайдёшь послезавтра? — неуверенно спросил Женя, останавливаясь у подъезда.
Ваня улыбнулся Жене мягкой, терпеливой улыбкой.
— Конечно зайду! Буду приходить, пока ты разрешаешь. Хотя от взглядов этого вашего бариста мне не по себе… — Ваня скосил глаза в сторону. — Знаешь, он часто наблюдает за тобой, но не так, будто ты ему нравишься, а задумчиво. Как будто хочет что-то спросить и не решается. Не знаю, может, я просто брежу уже.
— Не обращай внимания, он всегда такой, — уклончиво ответил Женя. О Максе и его странном поведении он тоже когда-нибудь расскажет Ване.
Ваня на прощание хлопнул Женьку по плечу и улыбнулся широко:
— Спишемся ещё.
Женя неловко улыбнулся Ване на прощание, прежде чем скрыться в подъезде. Ваня проследил, как входит в подъезд Женя, и, натянув шарф повыше на уши, отправился домой.
Через день он как обычно зашёл в кафе минут за двадцать до конца Женькиной смены и с удивлением не обнаружил на своих местах ни Женю, ни бариста.
Макс, доведённый до ручки какими-то смутными сомнениями, дождался момента, когда Женя окажется в подсобке один, и зашёл туда вслед за ним, закрыв дверь. Он прислонился спиной к двери, намекая, что не выпустит Женю, пока кое-что для себя не прояснит.
— Женя, тебя мама с папой учили, что врать нехорошо?
Женя посмотрел на Макса немного хмуро. Ну, что ему неймётся?
— Нет, не учили, — как-то резко ответил Женя, и это было правдой — родители не учили его ничему хорошему. — Кому и в чём я вру? Дай пройти, мешаешь.
— Мне врёшь. Ну, может и не врёшь, но определённо недоговариваешь. А умалчивание — это та же ложь, — не шевельнувшись, проговорил Макс. — Мне всё не дают покоя твои слова, и я никак не могу раскусить, в каком именно месте ты мне соврал. Ты сказал, что Лев уехал. В выпускном классе. В середине четверти. Зимой. С семьёй. На неопределенный срок. И ты не в состоянии сказать, куда именно. Потому что ты не знаешь! Если бы знал, ты без раздумий ответил бы что-то вроде «на отдых», «на лечение», «в Египет» или что-то такое, но ты не можешь! Потому что не знаешь. Да ещё и без мобильника? Да Лев из рук его не выпускал. Не клеится твоя история, Мориарти. Выкладывай, что с ним случилось.
 
Макс сам толком не мог объяснить, почему эта история не даёт ему покоя. Подросток и подросток, симпатичный, в его, Макса, вкусе, но не настолько же, чтобы две недели голову ломать! Однако же что-то заставляло его искать всё новые варианты развития событий. Наверное, надо детективов меньше смотреть.
— Ты, кажется, лезешь не в своё дело, — ровно ответил Женя. Ему было страшно находиться в одном запертом помещении с Максом, и он из последних сил старался сохранить лицо. — Неужели тебе Лев настолько понравился?