Никогда во мне не сомневайся (СИ)

— Неправда, я обнимаю очень ласково и нежно.
Ваня склонился к сумке в руках Жени за новой порцией хлебных кусочков. Он оказался очень близко от Женькиного лица и тихо, как-то очень обещающе проговорил:
— Ты бы мог это проверить, если бы захотел.
Женя на такой намёк лишь вздохнул и посмотрел с укоризненной улыбкой. Бороться с Ваней просто бессмысленно. Его поведение стало так привычно, что порой Женя даже не замечал, как он снова кладёт руку на плечо, берёт под локоть или просто оказывается слишком близко.
Ещё один трёхочковый бросок хлеба на льдину, дрейфующую довольно далеко от берега, выбил из Вани непроизвольный самодовольный возглас:
— О, да! Я великолепен!
Однако Ваня почти сразу зажал себе рот рукой, испугавшись, что напугает подбирающуюся к Женьке чайку. Но нет — наглая жирная птичка, кажется, не замечала ничего вокруг, кроме лакомства. Казалось, протяни руку — и можно будет погладить нежные белые перья.
— Действительно, ты молодец, — со смехом похвалил Женя бросок Вани. Затем он снова вернул внимание к наглой чайке. В этот раз он оставил хлеб в ладони и протянул её к птице. Та чуть отодвинулась сначала, но потом всё же взяла желанный кусочек, заодно немного цапнув женькину руку. Женя тихо айкнул и поспешно убрал руку. Нет, делать так снова он точно не будет. По крайней мере, ближайшие пять минут.
Ваня прыснул в кулак.
— С ума сойти. Женька — укротитель чаек!
Он бросил ещё один крупный кусок на льдину. Птицы, уже попривыкшие к тому, что еда валится на них с неба, уже не шарахались, а напротив — с гомоном бросались к нему.
— Боюсь, местным уткам придётся поголодать и сегодня, — хмыкнул Ваня, наблюдая, как стремительно тает хлеб. — Хотя у меня дома есть ещё какая-то вчерашняя булка, а живу я недалеко, так что можно зайти, взять и направиться к уткам. А то нечестно — чайкам всё, а уткам ничего, и при том, что чайки тут вообще пролётом.
Женя скормил остатки хлеба этой наглой чайке, приловчившись больше не получать болезненные укусы. Наконец, он отряхнул руки и выпрямился, вспугнув птицу.
— Ну, тогда пойдём. А то действительно как-то нечестно по отношению к уткам.
Ваня некоторое время молчал, задохнувшись от избытка чувств.
— Мне не послышалось? Ты согласился прийти ко мне домой? — переспросил Ваня. — О, боги, сегодня мой день!
— Согласился. Что в этом такого? — непонимающе спросил Женя. — Конечно, я до этого отказывался, но это же не повод так радоваться.
— Я вообще бурно радуюсь всему хорошему. Иногда радуюсь даже плохому. Такой характер, — обезоруживающе улыбнулся Ваня.
Как назло, последний кусок хлеба, пущенный в сторону нетерпеливо топчущихся на льдине чаек, не долетел до цели и ухнул в воду. Впрочем, это не помешало паре птиц немедленно нырнуть за ним.
— О, неудачный бросок… Это была компенсация за моё счастье, — Ваня, ничуть не расстроившись, сунул замёрзшие руки в карманы. — Тогда пойдём!
Путь лежал через всю набережную. Чайки растянулись вдоль реки на добрый километр, кажется, это была даже не одна стая, но Ваня мало смотрел на них — больше на Женьку.
Когда набережная оборвалась, Савельев резко свернул в сторону. Едва различимая между высокими клёнами, показалась длинная лестница со щербатыми каменными ступенями, что вела высоко вверх по крутому склону. Лестница была очень древней, вверху её венчал какой-то жутко советский барельеф, изображавший заводских работниц с суровыми, почти мужскими лицами. Вдоль лестницы густо росли старые деревья, кроны которых, смыкаясь вверху, образовывали сюрреалистическое нагромождение голых веток.
Ваня не торопился, но подъем всё равно дался нетренированному Женьке непросто. Лестница вывела их в городской парк, полный людей. Покинув его, они неспешно пересекли два квартала старых домов, первые этажи которых были заняты под пабы, ресторанчики и бутики. Женя всматривался в них с интересом: он редко бывал здесь без дела, и всё так разительно отличалось от убитых дворов и старых хрущёвок, к которым он привык.
Ваня свернул к неприметной кованой калитке, за которой виднелся двор.
 
Лифта в доме не было, но Ваня жил всего-то на третьем этаже. Повозившись с ключами, он толкнул обитую дермантином дверь и оттуда резка пахнуло теплом.
— Заходи, — Ваня посторонился, пропуская Женю вперед.
Если квартира Льва казалась совсем новой и ещё даже пахла ремонтом, то у Савельевых уют чувствовался практически с порога. Женя немного замялся на пороге. Давно он уже не был у кого-то в гостях, это чувство его немного пугало. Савельев ласково подтолкнул его в спину.
— Ты не замёрз? — со смутной надеждой спросил он.
— Не очень, но руки почти окоченели, — Женька невольно перевёл взгляд на покрасневшие от холода ладони.
— Не хочешь согреть их об чашку чёрного чая с васильком? Или, если хочешь, зелёного с мелиссой. Любишь такое? — спросил Ваня.
— Я любой чай люблю, — ответил Женя, как будто постепенно расслабляясь. — Лишь бы вкусный.
— Это я могу обещать наверняка, — Ваня довольно зажмурился и стряхнул с плеч куртку. — Тогда снимай куртку и чувствуй себя как дома.
Он повесил свою куртку на крючок и скрылся в кухне. Руки немножко дрожали, и Ваня не хотел это показать.
Женя аккуратно снял свою куртку и повесил на свободный крючок. Немного постоял в коридоре, осматривая уютный интерьер квартиры, а затем неслышно скользнул вслед за Ваней на кухню.
Все окна Ваниной квартиры выходили на солнечную сторону, и сейчас она была залита светом, практически искрилась, как и её хозяин. После полупустой комнаты Льва казалось, что пространство здесь было как захламлено, но в этом не было ни капли беспорядка, как, к примеру, в маленькой двушке, в которой раньше жил Женя. Это была заполненность квартиры с историей, где каждая вещи была к месту и несла с собой воспоминания.
Множество полочек, пуфиков и табуреток были забиты всякой всячиной — фотографиями, сувенирами, милыми безделушками и полезными вещами. На стенах висели картинки и вышивки в рамках, на холодильнике от магнитиков живого места не было. Но приятнее всего были тепло и запах настоящего дома.
Всё это многообразие очень подходило к личности Вани. Неужели в его семье все такие же светлые и общительные?
Ваня заварил чай в небольшом чайничке с хлопковым узором и накрыл его полотенцем, чтобы настоялся лучше.
— Я люблю чай с васильком. Он успокаивает. А ещё навевает воспоминания. Когда я был маленьким, мы с мамой жили в однушке на окраине. Прямо за домом были поле и небольшой лесок. Мы ходили туда за цветами. Мама собирала васильки и сушила их, а потом добавляла листики в чай. На том поле часто пасли коров. Однажды я сбежал, хотел посмотреть на «коровок», а напоролся на молодого бычка. Что-то струхнул сильно и еле ноги унёс, — смеясь, рассказал Ваня и достал две кружки. — Тебе чай в кружку с мастером Йодой или с Дартом Вейдером?
— Да в любую, я не привередливый, — сказал Женя с улыбкой, которую непроизвольно вызывали истории Вани и его искренность.
— Тогда пусть с мастером Йодой. Она мне больше нравится.
Ваня разлил ароматный чай по чашкам. Он делал чай не «по-русски», когда крепкую заварку разбавляют в чашке кипятком, а по-английски, чтобы чай уже в чайнике настоялся до подходящей консистенции. Достал с верхней полки печеньки и вазочку с маленькими безе.
— Мама просит меня прятать всё сладкое от неё повыше, говорит, что она толстая. И я прячу! Но она всё равно достаёт. Угощайся.
Женя почти сразу же потянулся к печенью и безе, почти уже забывая о чае. Теперь не сладости были приятным дополнением к чаю, а как раз наоборот. Так получилось, что со дня ухода Льва Женя сладкого почти не ел. Эдик не покупал его из принципа, а покупать себе сладкое самому Жене даже в голову не приходило.
 
— А папа? — рискнул спросить Женя. Они не говорили о родителях с того момента, как Женя ясно дал понять, что эту тему не стоит поднимать, но за время их общения у него тоже скопились вопросы.