Никогда во мне не сомневайся (СИ)

Сестра, ухаживающая за ним, оказалась словоохотливой женщиной, и вскоре Лев «вспомнил», что зовут его Виктор Стоцкий, ему двадцать один год и он из Ярославля. Лев никогда не был в Ярославле. Надо было хватать паспорт на имя Никиты Хромченко из Москвы, так было бы надёжнее. Видимо, на момент выхода из дома, Лев уже потихоньку отключался и плохо соображал. Окончательно он потерял сознание только в двух кварталах от дома, где-то в неосвещённых дворах многоэтажек. Оставалось надеяться, что на протяжении всего этого пути за ним не тянулся кровавый след.
Сестра рассказала, что мобильного при нём не нашли (это потому, что Лев его просто с собой не взял), и что скорую вызвали припозднившиеся собачники. Чудо, что он так долго протянул с такими-то травмами. Лев решил поддерживать легенду, что неизвестные избили его, чтобы отобрать дорогой телефон — отличная, правдоподобная ложь.
Лев подумал, что о последних неделях своей жизни стоит однажды написать мемуары. Он даже взялся было сочинять, но из-за боли много думать не выходило, и Лев всё больше спал, теряя счёт дням и часам: он даже время суток не всегда мог разобрать. Потом его наконец освободили от трубок. Теперь врачи подключали его к ним трижды в день, что было весьма унизительно, и проводили кучу странных манипуляций, чтобы стимулировать издыхающие почки работать.
Тогда же Лев смог сесть и оглядеть себя. На нем живого места не было. Живот, рёбра, ноги, руки, да и спина, наверное, тоже, — всё было багрово-сине-желтым, навевало мысли о трупных пятнах. Теперь Лев знал наверняка, как они выглядят. На шее у него алел двойной «ошейник» от обвивавшего шею компьютерного шнура, по скуле разлился огромный синяк в пол-лица, а по лбу и левой щеке протянулись глубокие ссадины от приземления на выщербленный дворовый асфальт. Костяшки на руках были сбиты в мясо.
Лев затосковал по Женьке. Сейчас как никогда хотелось ему позвонить, услышать мягкий голос и ощутить нежные руки на себе.
Когда Лев поступил в больницу, с ним особенно не церемонились. Большая часть одежды, в которой он был, оказалась разрезана и выброшена. То, что уцелело, медсестра положила в тумбочку, а ему выдала какое-то казённое шмотьё. И теперь Лев, превозмогая боль во всем теле, полез за курткой, в поисках сам не зная чего.
Это была кожанка Лиса, та самая, с цветными нашивками. Когда стало слишком тепло для пальто, Лев забрал её у отца, а Лис на следующий же день разжился новой. Лев, не разбираясь, ссыпал содержимое карманов пальто в куртку, да так и ходил. Он сам не был уверен, что найдёт там что-то путное. Ключи от квартиры, измятые чеки, упаковка от жвачки, зажигалка, почти пустая пачка сигарет, немного денег мелкими купюрами… Ничего полезного. Ничего, что могло бы приблизить к Женьке. Лев бросил было свою пустую затею, но тут кончики пальцев нащупали острый уголок картонной визитки. Лев вытащил её и уставился на выписанный от руки номер Макса.
Лев поднял на соседа горящий взгляд и слабым голосом потребовал его телефон.
***
Поезд прибыл на нужную станцию, когда не было ещё и шести. В такую рань даже при большом желании, даже за взятку в больницу Женю бы не пустили. К тому же следовало осмотреться — Женя собирался в такой спешке, что даже не подумал, где он будет жить. Будь немного теплее, Женя смог бы переночевать в парке или в отделении полиции, такой опыт он уже имел, но сейчас он решил поискать какой-нибудь дешёвый хостел.
Немного побродив по незнакомым улицам, Женя зацепился взглядом за витрину небольшой забегаловки и зашёл — наклейка на двери обещала бесплатный вай-фай. Спрятавшись в малозаметном углу, Женя скачал карту и посмотрел часы приёма в больнице.
Ровно в одиннадцать часов Женя уже стоял перед дверью шестой палаты нефрологического отделения. Несколько раз вдохнув и выдохнув, Женька дрожащей рукой открыл дверь и замер на пороге, не решаясь подойти к кроватям.
Через окно, прикрытое пыльными жалюзи, палату заливал яркий, раздробленный на ровные полоски солнечный свет. В приоткрытую форточку доносилось птичье посвистывание. Лев лежал на постели, укрытый тонким, больничным одеялом, и слушал этот щебет. По очертаниям одеяла можно было догадаться, что левая рука лежит на животе, унимая боль. Правая покоилась поверх одеяла, из вены в сгибе локтя торчала игла с присоединённым к ней шлангом капельницы.
 
Кап… кап…
Лев выглядел немногим свежее, чем покойник в гробу. Единственное яркое пятно — лилово-жёлтый синяк на левой скуле и багровые ссадины по всей правой стороне лица. Вся его кожа была будто обесцвечена, под глазами залегли глубокие серые тени. Даже веснушки, проступившие на коже вместе с мартовским солнцем, выцвели и казались бесформенными серыми пятнышками по всему лицу. Отросшие светло-рыжие волосы словно потеряли блеск и цвет. Все силы угасающего организма шли на восстановление внутренних повреждений, а на поддержание внешней красоты их просто не оставалось.
Кап… кап…
Лев не спал — он мысленно считал грёбаные капли, балансируя на узкой грани между сознанием и обмороком. Он уже не помнил, когда в последний раз именно засыпал, а не проваливался в какую-то чёрную кому. Иногда в этом состоянии Лев видел сны — кошмарные картины последних дней и ещё более ужасные порождения его воспалённого воображения. Они не пугали его. Пугало одиночество.
Кап… скрип…
Лев услышал новые звуки — тихие, робкие, шаги, скрип ножек по линолеуму. Это не сестра — капельницу поставили всего минут пять назад, и раньше, чем ещё через сорок, эта херня не опустеет. Лев пошевелился немного, привлекая внимание.
Женя медленно и очень тихо сел на табурет возле кровати. Трогать Льва он не хотел — вдруг спит и просто шевелится во сне? Наверно, ему снится что-то.
Смотреть на Льва без боли Женя не мог. Сейчас Женя ощущал себя самым плохим и недостойным человеком на свете. Он не сделал ничего, чтобы предотвратить уход Льва, чтобы он не лежал здесь едва живой. Он предал людей, которые относились к нему хорошо, самых дорогих и близких — и Ваню, и Льва. Заслуживает ли Женя быть сейчас рядом? Наверно, нет.
К мерным звукам капельницы прибавились ещё и тихие всхлипы. Женя поставил локти на колени и спрятал лицо в руках. Всё тело заметно задрожало.
Лев почти ощущал, как по нему скользит изучающий взгляд, но долго не мог открыть глаз из-за изматывающей глубинной боли. Наконец, он медленно приоткрыл глаза и увидел Женьку. Пришёл!.. Лев попытался улыбнуться — но ссохшиеся губы этого не могли, получилось что-то совсем беспомощное.
— Ж-женя… — прошелестел Лев. — Ты… чего так долго?.. Я тебя целую вечность жду…
Говорил он тяжело, часто делая паузы — нормально дышать из-за трещины в ребре и тугих бинтов через всю грудь не получалось.
Женя ненадолго убрал руки от горячего лица и поднял взгляд на Льва, но, заглянув в его тусклые глаза, тут же отвернулся. Никаких душевных сил не было, чтобы смотреть на него и ощущать свою вину. Женя вытирал руками слёзы, но они текли и текли с новой силой. Остановить их никак не получалось: в этих тихих слезах наконец нашли выход все так долго скрываемые эмоции: злость, обида, облегчение, радость и вина. И щемящее грудь чувство любви, как оказалось, совсем не забытое.
— Прости… — едва слышно ответил Женя. — Это я во всём виноват…
— Вообще-то… меня Лис отметелил… а не ты… — с лёгким недоумением проговорил Лев. — Почему ты… плачешь?
— Не было бы меня… С тобой бы этого не случилось, — наконец ответил Женя.
Лев нахмурил брови. Точнее попытался — они двинулись к переносице на пару миллиметров только, и Лев бросил это гиблое дело — изображать дурацкие эмоции, которые сейчас никому не нужны.
 
— Я… не очень понимаю… почему ты винишь себя за то… к чему отношения не имеешь… Дай воды… в тумбочке…
Воду Льву принесла всё та же медсестра — это было единственное, что Льву сейчас было разрешено употреблять внутрь. Женя кивнул и, снова вытерев рукой слёзы, полез в тумбочку. Он достал оттуда бутылку и аккуратно открутил крышку.