Никогда во мне не сомневайся (СИ)
Дальше простояло самое, на взгляд Льва, сложное — нужно было уничтожить оборудование. Лев выудил из-под стола рюкзак Лиса и не без труда нашёл в нём походный набор с отвёртками. В процессе поисков Лев нашёл ещё множество интересных вещиц — небольшой пистолет, вроде бы пневматический, но выглядевший как настоящий; раскладной нож; внушительную сумму наличных денег; маленький конвертик с тремя крошечными, меньше ногтя, марками; два съёмных жёстких диска; целую россыпь флэшек; четыре мобильника… Рюкзак, казалось, дна не имел, и вытаскивать из него что-то можно было бесконечно.
Деньги Лев немедленно прикарманил, а всё остальное предстояло сжечь.
Лев, перевернув ноут брюшком вверх, стал откручивать крышку, чтобы добраться до его внутренностей. Как правильно уничтожать технику без малейшего шанса на восстановление информации, Лис успел Льва научить.
Ненужные детали Лев сразу бросал на пол, нужные — вернее, наиболее опасные — откладывал в сторону. Скоро ноутбук оказался выпотрошен не хуже, чем его хозяин, и Лев, голыми руками сломав напоследок хрупкий монитор, так, чисто для удовольствия, смахнул это всё в мешок.
Эту же процедуру с небольшими поправками он повторил для системников, и они пустыми, голыми коробками встали рядом с матрасом.
Лев оглядел кучку из жестких дисков, плат, процессоров, названий которым не знал и знать не хотел, и обратился к Женьке:
— Принеси молоток? Вроде на кухне под раковиной был какой-то.
Женя поднял на Льва усталый взгляд немного потускневших серых глаз. К этому моменту он уже почти закончил оттирать пятна и присел на корточки у стены, чтобы немного передохнуть. Хотелось плюнуть на всё и лечь прямо на вымытый пол, но воспоминание о том, в чём он был выпачкан, перебивало это желание.
На просьбу Женя тихо «угукнул» и с трудом встал, на негнущихся ногах направляясь в кухню. Молоток оказался там, где Лев и сказал. Он тоже был перепачкан чем-то.
Лев взглянул на протянутый молоток, на уставшие Женькины глаза, и его взгляд стал необъяснимо хитрым, как тогда, в Москве.
— Женя, ты когда-нибудь ломал вещи? Я имею ввиду, так, чтобы нарочно.
Женя лишь мотнул в ответ, а потом перевёл взгляд на вещи на столе Льва.
— Хочешь, чтобы я это сломал? — очень тихо и устало спросил Женя.
— Нет, это я сам, чтобы наверняка, — усмехнулся Лев. — Я предлагаю тебе сломать монитор.
Лев кивнул на стоящий на столе плоский монитор, размером с хороший такой телевизор.
— Вообрази, что это тот, кого ты сильно-сильно ненавидишь… Или кого боишься. И вломи со всей силы. Ты даже не представляешь, как хорошо это помогает снять стресс, — хищно, как змей-искуситель, пропел Лев.
Женя перевёл взгляд на монитор, посмотрел на него пристально.
— У меня рука не поднимется, — Женя фыркнул, а потом слегка нервно рассмеялся, совсем недолго. — На меня однажды повесили разбитое в школе окно. Это точно был не я, мне бы сил не хватило ударить по мячу так, чтобы вынести стекло. Отец избил меня так, что я неделю сидеть не мог. Больше я никогда ничего не ломал.
Лев взял Женю за плечи, подтолкнул к столу и, склонившись к самому Женькиному уху, прошептал:
— Попробуй. Представь, что это — Лёшкина голова… Ты ведь ненавидишь его, не правда ли? Зуб даю, это он тогда тогда разбил окно и повесил это на тебя, не правда ли?..
— Не ненавижу, — тихо ответил Женя. — Терпеть не могу, но не ненавижу.
Женя и правда едва ли мог ненавидеть хоть кого-то. Даже родителей он не ненавидел, просто не любил. Ненависти к Иконникову он тоже не испытывал, несмотря на всё то, что ему пришлось по милости последнего пережить.
— Так кто же всё-таки разбил окно? — спросил Лев.
Долго стоять было сложно, и он навалился на Женю почти всем своим весом, переводя дыхание. Женька негромко пискнул под тяжестью тела Льва.
— Я так и не узнал, — уклончиво ответил Женя. — Это было очень давно.
Лев чуть отстранился и смерил Женьку непонимающим взглядом.
— Ох, Женя, мне тебя не понять. Ты терпел побои за чью-то дурацкую шалость, и тебе даже не хочется выместить свою незаслуженную боль хоть на чём-то? Вот мне сейчас больно, и я бы дорого дал за возможность отомстить ещё разок за всё. За чужую кровь во мне, за дурацкие унизительные трубки, которые мне пихали куда только можно и нельзя… Вот так!
Лев выхватил молоток из женькиных пальцев и со всей своей чудовищной силы ударил по монитору. Тот был отключен от сети, к счастью, так что ничего не вспыхнуло и не загорелось — он только хрупнул как-то кротко и с оглушительным грохотом опрокинулся на пол.
Женя слегка зажмурился, сделал шаг вперёд и легко обнял Льва за поясницу, чтобы не травмировать не до конца зажившие рёбра.
— Если я кого и ненавижу, то только себя, — тихо ответил Женя. — А других — не могу. Как бы не хотел, чтобы они мне не делали, я не могу… Я очень отличаюсь от тебя. Нас бы взять, сложить вместе и поделить пополам — и будет два совершенно нормальных человека. Но… Разве это не говорит о том, что мы друг друга дополняем? Не знаю, как ты, но… твоя любовь глушит во мне что-то жуткое, не даёт выйти этому наружу и сделать с собой что-то по-настоящему страшное… Ты… Только люби меня, хорошо?
Лев опустил руку и поднял лицо к потолку, тихо застонав от боли и от охватившего его от таких слов приятного чувства. Молоток со стуком выпал из ослабевших пальцев. Лев повернулся к Женьке лицом и притянул его к своей груди.
«Ты тоже глушишь во мне что-то страшное… Но ты же и будишь во мне желания, которых я не хотел бы испытывать».
Лев усилием воли вытолкал это что-то из сознания и прижал Женю к себе ещё крепче, не обращая внимания на боль в мышцах.
— Ладно, я понял, — выдохнул Лев. — Насилие не по твоей части, мой маленький Робин Гуд. Но это не значит, что я прекращу пытаться. Я хочу, чтобы ты был готов ко всему. Этот мир — слишком опасное место для таких совят, как ты.
Женя лишь несмело улыбнулся Льву.
— Ты снова придумал мне странное прозвище, — заметил он. — Я всегда аккуратен и незаметен, так что опасности меня даже не заметят — я спрячусь. Давай скорее закончим и уйдём отсюда. Я очень устал.
— Я тоже устал, — вздохнул Лев. — Но мы, считай, только начали.
Лев с заметным усилием наклонился за молотком и, скинув на пол диски и платы, превратил их в пластмассовое крошево. Грохот стоял невообразимый, но дом пуст, и пожаловаться на шум могли разве что подвальные мыши.
Всё это отправилось в мешок, а монитор — в прихожую.
Лев выудил из угла ещё пару бутылок того самого дрянного пойла. Он глотнул из горлышка и едва не задохнулся, мгновенно пожалев о сделанном. Пищевод, ссохшийся от многодневного отсутствия нормальной пищи, обожгло просто нестерпимо, не говоря уже о том, что, возможно, внутри Лев был не так уж и цел, как казалось снаружи.
— Бож-же… — переждав жжение, прохрипел Лев. — Тут градусов семьдесят!.. Ладно, сгодится.
Приспособив вместо тряпки какую-то футболку Лиса, Лев щедро смочил её алкоголем и стал методично протирать всё, чего так или иначе касались их руки: ручки дверей и окон, подоконники, столешницы и всё остальное. Вскоре в воздухе повис нестерпимо едкий алкогольный дух.
Попутно Лев всё, что было лениво мыть, бросал в мешок, который велел Женьке таскать следом. Туда отправились обтёртые проспиртованной тряпкой кружки, недоеденные продукты, блюдце с окурками и ещё всякой посуды по мелочи, разные бритвы и флакончики из ванной комнаты, одежда и прочая мелочёвка. Видимо, в этой квартире не было ничего, что Льву было бы жаль оставить или уничтожить. В Женькин рюкзак Лев утолкал только два поддельных паспорта. Третий, на имя Виктора Стоцкого, был сожжён сразу же, над унитазом.
Остались только окровавленные обои в большой комнате.
— Вижу, ты валишься с ног, но и я, вообще-то тоже, — строго проговорил Лев. — Снимем обои, — можно не все, а только те, куда попала кровь, — а потом отдохнём, хорошо?
Алкогольный запах, распространившийся по комнате, немного раздражал Женю, заставлял морщить нос и хмурить брови от отвращения. Женя ничего не говорил, лишь послушно таскал за Львом пакет, который становился всё тяжелее и тяжелее.