Никогда во мне не сомневайся (СИ)

— Это твоя или ты снимаешь? — наконец, осведомился однажды Эдик.
— Снимаю, — вздохнула Инна.
— А получше ничего нее пыталась поискать? — убийственно прямо намекнул Эд, прижимая пальцем к стене отходящий кусок обоев.
— Ну, я… Я скрываюсь, вообще-то. А редко найдёшь приличную квартиру, хозяйка которой не будет спрашивать паспорт.
— Скрываешься? От кого?
— От бывшего мужа. Слушай, это долгая история. Давай потом как-нибудь?
«Ублюдков» Эд почти не запомнил, пришлось потом пересматривать в одиночестве, потому что тогда ему хватало сил смотреть только на Инну. Он даже чуть не упустил момент, когда фильм закончился, потому что к тому времени на его коленях уместилась уже не только голова Инны, а она вся — гибкая, мягкая, красивая, как кошка.
— До чего этот немец мерзкий, аж с души воротит! Обалденный актёр, просто обалденный. Как его зовут? А ещё фильмы с ним есть?
— К-кристоф Вальц… — с трудом припомнил Эдик. — Не знаю, я поищу.
***
Сентябрь 2009
Душный жар раскалённых тел грел воздух, раскалял его до невозможных температур. Дыхание было сорвано, блаженство разливалось в воздухе, словно клубящийся кальянный дым, копилось снаружи и внутри.
Инна любила его длинные волосы, говорила, что ощущается необычно. Можно ласково перебирать, потянуть, намотать на кулак. Можно просто расчёсывать пальцами. Эдик ёжился — щекотно.
Его ладонь скользила по её гладкому белому бедру, не прикрытому простыней, и вдруг наткнулась на цепочку небольших, круглых шрамов, наощупь выпуклых, бугристых.
— Что это?..
— Это… Ничего. Не трогай.
Голос, минуту назад так сладко стонавший его имя, зазвучал резко, почти раздражённо. Пальцы прекратили ощупывать шрамы, но рука с бедра никуда не делась, только скользнула выше, к крутому изгибу, за которым подъем тазовой кости рухнет в обрыв к тонкой талии.
Из динамиков пристроенного на табуретке ноутбука негромко лилась музыка. Повисло молчание — совсем не неловкое, понимающее.
— Твой муж, да?
— Да.
— Извини.
— Да брось. Зажило уже. Что это ты включил?
— Боуи. Remastered.
— В смысле?
— Звук получше.
— Любишь Боуи?
— Рок люблю. А ты что любишь?
— М-м-м… кажется, тебя, Эдик.
У парня вырвался негромкий смешок, и неясно, чего в нём было больше — недоверия или затаённого, будто ворованного, счастья.
— И что такая шикарная женщина нашла в бедном студенте? — польщённо мурлыкнул он.
— Ой, шикарная… — вроде и не девчонка уже, а скулы яркими угольками вспыхнули в полутьме летней ночи, разбавленной светом от экрана ноутбука. — Очки сними!
Он машинально потянулся к переносице, но прежде, чем рука коснулась выступающей косточки на носу, взгляд упал на ворох одежды.
— Так я снял.
— Розовые, дурачок! Я старая и с прицепом. Нужна тебе такая, студенту?
— Давай я сам решу? Нужна. Кстати, о прицепе. Познакомишь меня, может, с ним? Или так и будешь от меня прятать? Уже скоро три месяца, как встречаемся.
— Да я и не… Не его от тебя прячу.
— Меня от него?
Тяжкий вздох.
— Наверное, это нормально, когда мальчик не принимает ухажёров своей матери. Но когда он пытается их соблазнять — это за гранью.
— Соблазнять?
— Ага… Думаю, это я недоглядела. Давно ещё. Ему лет пять было, когда… — она замялась, словно что-то внутри мешало ей говорить.
— Не бойся, рассказывай. Я всё пойму.
***
Наверное, это ночной кошмар любой матери-одиночки: прийти однажды домой и обнаружить своего пятилетнего сына полуголым, стоящим на коленях перед расстёгнутой ширинкой мужчины, которого она со дня на день собиралась назвать своим новым мужем.
Комедия положений. Пакет выпал из руки Инны, и апельсины раскатились по полу, подскакивая, как яркие оранжевые мячики. Айрат замер, словно проглотил язык, вдохнул воздух, а вытолкнуть из груди хоть какие-то робкие, лепечущие оправдания не смог. Зато Лев сориентировался быстро. Вцепился крошечными ручками в брюки мужчины и ударился в достоверную, словно заранее отрепетированную истерику.
— Пожалуйста, не надо!… Не заставляйте меня, дядя Айра..!
 
Впоследствии Инна много раз прокручивала в голове эту сцену, пытаясь сообразить, были ли эти слёзы наигранными или же просто по прошествии времени её память подменила одни воспоминания другими? Было ли лицо Льва за секунду до истерики в самом деле таким предвкушающим и хитрым, как это помнилось ей теперь? Были ли слёзки, размазываемые по округлому детскому лицу, настоящими или театральными? Да и были ли они вообще?
Как бы то ни было, Айрат вылетел из квартиры быстрее, чем успел застегнуть штаны. Инна обернулась было к сыну с намерением успокоить его, но…
Лев с абсолютно сухим и спокойным лицом уже поднимал с пола апельсин. Несмотря даже на отсутствие на нём какой-либо одежды, кроме перекрутившейся футболки, он абсолютно точно не выглядел как жертва педофилии.
— Вот и хорошо. Мам, он мне ужасно не нравился. А что ты купила на ужин?..
Придерживая себя за висок, словно несчастная фрёкен Бок, — «Голова на месте, кресло на месте…» — Инна медленно сползла по дверному косяку вниз, недоверчиво глядя на сына.
Ни о каком продолжении отношений с мужчиной, покусившимся на ребёнка, речи идти не могло, и он испарился из её жизни вместе с первой угрозой накатать заявление в полицию. Конечно, обратиться к полицейским она не могла, но он ведь не знал об этом.
Инна долго не могла справиться с чувством вины. Сначала она винила себя за то, что не смогла полюбить Льва, когда он появился. Сомневалась в том, что любит его, и позднее. Отношения, казавшиеся идеальными, стали рушиться именно в тот момент, когда Эдуард узнал, что жена беременна: тогда он стал пропадать, изменять, избивать её и делать множество других ужасных вещей. Когда всё это началось, она приехала к матери и целый вечер, не переставая, плакала. Она даже заикнулась про аборт, но мама была непреклонна:
— Раз появился — надо рожать. Дети — это счастье.
Лев родился, и характер мужа испортился ещё сильнее, а положение Инны стало ещё незавидней. Если это счастье, то Инна боялась даже представить, что может представлять собой несчастье. Кажется, дети — это не для неё.
К чувству вины за отсутствие любви к своему чаду добавилась ещё и вина за то, что она позволила какому-то мужчине прикоснуться к нему. Недоглядела, не усмотрела, доверилась не тому. Плохая мать, просто ужасная. Она потом долго обнимала сопротивляющегося объятиям Льва и обещала, что не позволит такому случиться снова.
Однако, кошмар повторился. Второй раз Инна стащила сына с коленей нового потенциального сожителя примерно год спустя. В этот раз Лев даже не пытался строить из себя потерпевшего и с нескрываемым удовольствием наблюдал, как скрывается в подъезде новый мамин любовник. Едва лишь захлопнулась дверь, как Инна обернулась к сыну, и её лицо не предвещало ничего хорошего.
— Ах ты, мелкий!.. Это же мой начальник! У меня на него такие планы были! Я сейчас всю дурь из тебя выбью!
— Детей бить нельзя! Я жертва! — торопливо попытался было образумить мать Лев, но было поздно — Инна его раскусила.
С оглушительным визгом, мальчишка метнулся в боковой коридор и заперся от разъярённой матери в самом стратегическом месте квартиры — в туалете.
— Да расслабься ты, — шептал Лев в щель над дверной задвижкой, пока Инна безуспешно пыталась его оттуда выковырять. — Смотри, какой у тебя на него компромат, крути им как хочешь! Только не приводи больше к нам домой, он мерзкий.
— Мерзкий?! Это ты у меня мерзкий. Тебе не стыдно вообще так поступать? Шестилетние мальчики не должны так себя вести! И откуда ты вообще слова-то такие знаешь, а? «Компромат»!
 
Впрочем, место дислокации Лев выбрал на редкость удачное, и через два часа Инне пришлось просить прощения первой, а тот ещё носом вертел, маленький засранец. Жертва он, конечно, как же. Стоило, однако, признать, что Лев отменно разбирался в людях — по прошествии времени Инна поняла, каким же её начальник на самом деле был мудаком.