Никогда во мне не сомневайся (СИ)
Третьего соблазнённого и растерянного любовника Инна выставляла за дверь уже со скучающим лицом. Когда мольбы не заявлять в полицию, доносившиеся из-за двери, стихли, Инна обернулась к сыну.
— Знаешь… спасибо. Давно хотела найти повод с ним расстаться.
— Пожалуйста, обращайся, — фыркнул Лев. — А мне что-нибудь положено за помощь?
— Нет.
— Однажды я вырасту и страшно отомщу.
— Угу, обязательно.
***
Это тогда происходящее казалось катастрофой вселенского масштаба, а сейчас воспоминания вызвали только тихий смешок.
— Не, не расскажу. Познакомишься с ним — сам поймёшь.
Инна потянулась к краю кровати всей собой, будто норовила сползти. Где-то на полу остался пиджак с пачкой сигарет в кармане. Пока пальцы ворошили одежду, простыня скатилась с фигурного, мягкого женского тела, и Эд получил изумительную возможность любоваться открывшимся видом. Рука потянулась нашарить очки. Да, вот так лучше.
Пачка выпала из кармана, упала на ковёр с негромким стуком. Инна села и протянула сигарету Эдику.
— «Парламент», — констатировал тот, робко вытягивая из пачки одну сигарету за белоснежный фильтр. — Дорогие, наверно.
— Вот если сертификат получу, только такие и будем курить, — неожиданно бодро заявила Инна. — Только вот… Есть проблема.
— Какая?
— Тут такое дело… Мне нужно поехать на курсы, а мой «прицеп» не с кем оставить.
— А твоя мама?
Инна засмеялась — мелодично, но как-то нервно.
— У них идеологическая война, а мне на две недели надо уехать. Боюсь, по возвращении обнаружу дома труп.
— Я помогу тебе его спрятать.
Инна грустно хмыкнула.
— Обожаю тебя.
Некоторое время в спальне царила тишина, прерываемая только тихим потрескиванием табака в плотно набитых белых трубочках. Наконец, Инна затушила свою в бокале. Огонёк с шипением погас в розоватом винном осадке на дне.
— Поехали на следующих выходных со мной к маме на дачу? Познакомишься с моими. И если мой «прицеп» тебя примет, то… Последишь за ним недели две?
Эд застыл, как олень в свете фонарей, не шевелясь и не дыша.
— Не слишком внезапно? Не боишься оставлять восьмилетнего сына с девятнадцатилетним студентом, которого знаешь без году неделю? Может, я разгильдяй, и загублю тебе ребёнка.
— Он тебя быстрее загубит.
— В смысле?
— Ну, Лев… он… необычный ребёнок, — как-то неуверенно произносит Инна, явно тщательно подбирая слова.
Эд настороженно замер, а потом потянулся через нее, чтобы затушить свой окурок в том же бокале.
— Что-то с интеллектуальным развитием? — ровно, почти индифферентно поинтересовался Эд: боялся задеть.
— Ну, нет. С интеллектуальным там всё в порядке, даже слишком. У него… Знаешь, так-то трудно объяснить, познакомишься — сам поймёшь.
— Я заинтригован.
— А с моей мамой знакомиться не боишься?
— После детства с моей собственной мамой сложно бояться чью-то ещё.
— А что с твоей мамой не так?
— Её девичья фамилия Арнгольц. А куда тебе надо ехать?
— В Вену. Там будет конференция по технологиям слияния и ликвидации… Эдик? Ты меня слушаешь вообще?
— Угм… Ничего в этом не понимаю, но ты так интересно рассказываешь. Продолжай.
— Пф-ф… Ты смешной. Короче. Поедешь с ребёнком знакомиться?
— Спрашиваешь ещё.
***
— Так что за идеологическая война? — Эдик опустил козырёк над стеклом, чтобы в сентябрьское, но ещё по-летнему яркое солнце не так било в глаза.
Инна хмыкнула, резко входя в поворот. Сразу на ним нормальный асфальт превращался в гранитное крошево — жалкую имитацию дороги.
— Гречка.
— Что?..
— У Льва малокровие. Ну, как это… гемоглобина не хватает. И мама кормит его гречкой. Он её ненавидит. Оба упрямые, как черти, я не знаю, кто кого перебодает.
— А препараты от анемии не пробовали?
— Ох! Это было бы слишком просто. Да это же моя мама, она лекарств вообще не признаёт, только народные средства. Ну, знаешь, шалфей, укропная водичка, настойка чайного гриба…
— Фу.
— Согласна, но я что могу сделать? Я же всё время на работе. Я купила препараты, да только проследить, чтобы Лев их пил, не могу, а мама ему их давать отказывается.
Машина остановилась у невзрачного домика из белого кирпича, робко прячущегося за низким дощатым заборчиком. С наружной стороны заборчик густо порос сорняками. Из-за прорех в кованой калитке торчали рыжие шапочки поздних осенних цветов. Инна приглушила мотор и вдохнула поглубже.
— Ну, пойдём. И давай пока скажем маме, что тебе хотя бы есть двадцать один?..
***
— А где Дуська? — Инна, неожиданно домашняя, с собранными в «гульку» светлыми волосами, ни капли не похожая на себя офисную, сидела за большим деревянным столом и обозревала кухню. В углу стояли две миски — одна, полная нетронутого кошачьего корма, и ещё одна с молоком, подсохшим до желтизны и подёрнутым сеточкой трещин.
— Не приходила, — Мария Николаевна, поджав губы, глядела на Эдика. Тот и не думал испытывать ни капли вины ни за длинный хвост, ни за серьги, ни за футболку с надписью «Я так люблю свою страну и ненавижу государство». Магнитик с фотографией Путина неодобрительно косился на эту футболку со своего места на дверце холодильника.
— Давно? — полюбопытствовала Инна и попыталась сдуть с поверхности чая плавно дрейфующий мятный листок.
— С позавчера нет её.
— Странно, — протянула Инна. — Она никогда ещё так надолго не уходила. Да и старая она слишком, далеко уходить. Лапы-то едва гнутся.
— Проголодается — вернётся, — пожала плечом Мария Николаевна, замирая взглядом на провокационно торчащей их кармана эдиковых джинс пачке сигарет.
— Как Лев?
— Выпендрёжник и позёр. Весь в твоего бывшего.
Инна покосилась на мать неодобрительно. Та явно специально хотела вывалить побольше гадостей — новый ухажёр дочери ей не нравился. Эдик сидел с лицом дзен-буддиста, и покачивал на ладони чашку с чаем, любуясь деревянными разводами на столе — произведении столярного искусства.
Упоминание о первом муже Инны Эдика не задело — он уже и так, по обрывкам разговоров, по маленьким круглым шрамам и большим, длинным рубцам понял, что характер у того мерзавца был тот ещё. И это не могло его отвратить: Инна оправилась после таких разрушительных отношений, стала только крепче, сильней. Это внушало Эдику море уважения.
— Это я и без тебя знала, — цыкнула Инна. — Где он хотя бы?
— Ушёл утром со скандалом, больше я его не видела.
Видимо, тезис «Проголодается — вернётся» с точки зрения Марии Николаевны был применим к любому существу, волей случая оказавшемуся у неё на попечении.
— Ты избаловала его совсем. Он принёс вчера дохлую крысу и затолкал её в кастрюлю.
— Дайте угадаю, в кастрюле была гречка? — усмехнулся Эдик.
На одну долгую секунду в кухне повисла тишина, а потом Инна прыснула и расхохоталась.
— … Была, — холодно подтвердила Мария Николаевна. — Но этого вредителю показалось недостаточно, и он поставил её на огонь. Чуть всю кухню мне не закоптил, паршивец. Всю ночь пришлось окна и двери держать нараспашку, да перед завтраком ещё трав пучок сжечь, чтобы запах перебить.
Эдик мельком подумал, что этот пацан ему уже нравится.
— В саду курить можно? — спросил Эдик, поднимаясь.
— Курить нельзя вообще нигде и никому, — едко отозвалась Мария Ивановна, а Инна, давясь от смеха, только махнула рукой — беги, мол, а не то сейчас рванёт.
***
— Так ты, значит, и есть Эдик?
В свете розового сентябрьского заката рыжий мальчишка с медовыми глазами казался золотым, от него почти слепило глаза. Птица-синица, которой он уже наигрался, лежала где-то в траве, а сам Лев сидел на заборе верхом, глядя на Эдика сверху вниз.
— А ты Лев?
— Несомненно, — рисуясь, улыбнулся мальчишка. — Ты высокий. Сними меня отсюда?
Эдик задумчиво обвёл взглядом облизанные солнцем, будто глянцевые ноги мальчишки и покачал головой.
— Ну, нет. Сам залез — сам и слазь.