Никогда во мне не сомневайся (СИ)
— Буду, — обречённо согласился Эдик, смутно представляя, как он будет уговаривать Льва на это.
Уговаривать, впрочем, не пришлось. Когда Эд вернулся из аптеки, Лев уже по-настоящему сгорал от жара, пышущего внутри него. Было неясно, в сознании он или спит — Лев метался по своей постели, дыша неглубоко и неровно, хватал горячими, обветренными губами спертый воздух в комнате, и, кажется, Эдика даже не узнавал.
«Что ж, — мысленно успокаивал себя Эдик. — По крайней мере, не придётся ничего ему объяснять».
Эдик откинул одеяло в сторону, и его обдало волной жара от раскалённого мальчишечьего тела.
— Лев? — непривычно сломанным голосом позвал Эд, убирая прилипшие по лбу прядки потемневших от пота рыжих волос. — Ты меня слышишь?
Тот приоткрыл на секунду глаза, карамельно блеснувшие в свете настольной лампы, скользнул по Эду невидящим взглядом и прикрыл снова. Не слышал. Тянуть было нельзя.
Дрожащими руками Эдик стянул с него домашние шорты вместе с бельём и обомлел, медленно заливаясь краской: у Льва стояло, да так крепко, что, казалось, прикоснись – и он кончит сейчас же.
«Дыши, Эд! — приказал себе Самойлов, с трудом скручивая крышечку с мятого тюбика старого доброго вазелина. — Ты будущий медик, и должен знать, что это нормально!»
Однако от такой картины Эд и сам, казалось, сейчас вспыхнет не хуже Льва. Смотреть на небольшой, красивый член не по годам развитого мальчишки было неловко, но и смущаться — нелепо.
Упаковка издевалась над Эдиком, выскальзывала из скользких от вазелина пальцев, но в тот момент, когда Эд решил было уже идти за ножницами, всё же сдалась, выплюнув в подставленную ладонь неожиданно крупную и толстую свечку.
Эд попытался перевернуть Льва на живот, но ничего не вышло — при попытке это сделать всё ещё полубессознательный Лев начал рьяно отбиваться, будто такая поза провоцировала в нём какие-то смутно неприятные ассоциации. Эд поднял глаза на Льва и вздрогнул, столкнувшись с его мутным взглядом.
— Это быстро, — с трудом протолкнув слова в пересохшее горло, пообещал Эд. — Потом станет легче. Хорошо? Потерпишь?
Неясно, услышал ли Лев, понял ли, но глаза прикрыл, будто разрешая. Пришлось просто развести его согнутые ноги пошире, чтобы аккуратными движениями пристроить свечку к горячему («Горячий, как тот адский котёл, в котором ты будешь вариться!» — пригрозил себе Эдик) и очень тугому входу.
Можно было, конечно, сделать всё раз в пять быстрее, но Эдик не хотел причинять Льву боли. В конце концов, в лагерях, куда ещё школьником ездил Эдик, были не только вожатые Леночки, но и весьма симпатичные и продвинутые соотрядники, и Эд отлично знал, что это за специфические ощущения.
Выдохнув, Эд приставил свечку ко входу в его тело, стал проталкивать её вглубь медленно, будто надеясь, что Лев не заметит проникновения. Но он заметил: изогнул брови как-то мученически, прикусил нижнюю губу, тихо всхлипнул и вдруг подался вперёд, будто не хотел растягивать эту пытку дольше, хотел завершить всё разом.
Эд позорно упустил тот момент, когда его палец скользнул внутрь Льва совсем глубоко, на всю длину.
«Отвратительно и аморально, — шепнуло что-то внутри Эдика. — Пользуешься вверенным тебе, беззащитным больным ребёнком для собственного удовлетворения?»
И прежде, чем Эдик успел бы возмутиться («Какое ещё удовлетворение?!»), он понял, что его собственный член до боли упирается в ширинку изнутри. Эдик мысленно весело помахал рукой отъезжающей крыше, уносящей с собой его и без того изрядно расшатанные моральные нормы.
Лев тем временем снова тихо всхлипнул и потянулся рукой к своему жаждущему внимания члену — терпеть уже сил не было.
Эдик несколько секунд размышлял, что же ему делать: бросить ребёнка в таком положении и сделать вид, что ничего не было, или же помочь ему — и в любом случае сделать вид, что ничего не было. Мысленно попросив у Инны прощения (и помолившись всем известным богам, чтобы она никогда об этом не узнала!) Эдик робко провёл пальцем по передней стенке узкого прохода, отыскивая точку удовольствия. Эдик даже не был уверен, что у восьмилетнего ребёнка вообще можно нащупать простату, но то ли знания Эдика были несовершенны, то ли Лев был слишком развит в сексуальном плане, но вскоре он сам заёрзал, помогая, насаживаясь, как нужно. Лев водил по своему члену рукой так быстро, словно каждая секунда была дорога.
Свободной рукой Эдик мягко гладил его по гладкому бедру — что угодно, лишь бы не прикасаться к себе, не делать этот и без того постыдный момент ещё более пошлым. Жар внутри детского тела, теплая кожа под ладонью, кровь, набатом бьющая в ушах. В какой-то томительный миг Эдик понял, что никогда этого не забудет. Не забудет сорванного дыхания, устремлённого в никуда взгляда медовых глаз, до боли стискивающих палец мышц и тихого, птичьего вскрика, когда всё закончилось.
Всё тело Льва вдруг расслабилось. Разжались сведённые судорогой удовольствия пальцы, он задышал ровнее и глубже. В какой-то момент Эд испугался, что Лев сейчас потеряет сознание, но он просто уснул: быстро и глубоко.
На Эдика навалилось ужасное осознание, что завтра Лев вспомнит об этом — и сгнобит Эдика едкими насмешками. Думая об этом, Эдик чуть ли не в клочья порвал несчастную салфетку, которой пытался оттереть с пальцев остатки расплавившейся свечки. Ещё одной салфеткой он утёр прозрачные капли с живота Льва и укрыл его одеялом поплотнее. Он старательно убеждал себя, что раз Льву это было нужно — вины Эдика в этом никакой нет, но от угрызений совести это помогало слабо.
***
Под утро он загнал в заметно остывшего Льва ещё одну свечку — уже без приключений, измотанный ребёнок даже проснуться толком не успел, как дело было сделано, — и убрал упаковку с оставшимся лекарством на верхнюю полку холодильника.
Лев приполз в кухню уже ближе к обеду, замотанный в одеяло, забрался на облупленный угловой диванчик и сидел молча, сверля пустым взглядом столешницу перед собой. За эти несколько минут Эдик успел трижды облиться потом и обругать себя последними словами — он был уверен, что вчерашнего Лев ему не простит.
— … — без голоса выдохнул Лев.
— Что?.. — переспросил Эдик, выныривая из уничижительных мыслей.
— Есть хочу, — поднапрягшись, рявкнул Лев. Прозвучало хрипло и совсем уже по-взрослому.
— Чувствуешь себя лучше? — спросил Эдик, поднимаясь, чтобы приготовить что-нибудь.
— Угу.
— И что, ничего не скажешь?
— А куда ты ходил вечером? Я слышал, ты уходил…
— В аптеку. А как я пришёл, не помнишь, что ли?
— Нет, я уснул.
От облегчения Эдику показалось, что у него кружится голова, и пришлось вцепиться в кухонную столешницу, чтобы не шатало. Не помнит! Теперь Эдик знал наверняка, как ощущается тот самый камень, который с души свалился.
Накормив и уложив непривычно тихого Льва обратно в постель, Эдик метнулся в другую аптеку за нормальными лекарствами.
***
Как и все дети, Лев выздоровел за три дня, и остаток своей «больничной» недели не знал, чем себя занять: периодически стоял на ушах и всячески мешал Эдику учиться.
Лев любил хвастаться умом и силой. Эдик на себе испытал, что для восьмилетнего ребёнка Лев очень больно дерётся, и хватка у него просто бульдожья. Выяснилось, что характер у него более, чем вспыльчивый; что у него своеобразное мышление, не обременённое не то что моралью, но и даже элементарным интуитивным пониманием того, что такое «хорошо», а что такое «плохо». Оба эти понятия для Льва были глубоко субъективны — хорошим он признавал то, что было хорошо для него, и плохим то, что плохо для него. Эдик был классифицирован как нечто хорошее для Льва, удобное.
В свою очередь Самойлов эту неделю лечился тоже — ментально. Убеждал себя, что произошедшее — единичный случай. Что ничего плохого не случилось и не случится. И что такого не повторится никогда.
Эдик убедил себя в этом так хорошо, что до шестнадцатилетия Льва в самом деле больше даже думать себе ни о чём подобном не позволял, и держался со спокойствием монаха даже в тех ситуациях, когда Лев в своих провокациях переходил любые границы.