Никогда во мне не сомневайся (СИ)
А потом случилось то лето.
У них с Инной не совпали отпуска, и шестнадцатилетнему Льву, как самому везучему, выпало счастье провести на островах целых три недели: одну только с матерью, ещё одну с Инной и Эдиком, а потом одну — только с Эдиком. Ещё в первые две недели ушлый Лев ухитрился испробовать все удовольствия, которые курорт мог предложить половозрелому молодому человеку, и к концу второй недели заскучал. Упившийся тропическими коктейлями Эдик не имел ни единого шанса сопротивляться этому напору.
Самоконтроль рухнул с грохотом, как Берлинская стена, и осколки его раскатились далеко-далеко друг от друга, не собрать. Лев был хорош, молод, активен — и безнадёжно свободен от всего на свете. От этой свободы слепило глаза, к ней хотелось тянуться — и вместе с тем она страшила, она лишала опоры, тех привычных, закомплексованных мыслей и ограничений, в рамках которых Эдик привык комфортно существовать. Потому он был почти благодарен богам за то, что в жизни Льва появился Женька.
========== Глава 43. Школа ==========
Два дня Женя мог наблюдать Эда в режиме «еврейской мамы»: он делал вид, что страшно разозлён происходящим, но, ворча, выполнял любую прихоть Льва. А прихотей было много, и Лев вечно был всем недоволен. Ссохшийся за две недели голодовки желудок не вмещал в себя даже одну варёную морковку, не говоря уже о том, что вареная морковь и на вкус та ещё дрянь. Льва часто тошнило, постоянно что-то болело, а тело, как у шарнирной куклы, имело ограниченную амплитуду движений.
Прорезались и какие-то новые повадки, Льву постоянно хотелось что-то трогать, а лучше — кого-то. Он то и дело качал на коленях Женю, прижимался к Эдику всем телом так, будто они любовники, и подстерегал Инну, то и дело норовя её обнять и прошептать на ухо какую-нибудь очередную гадость. Это пугало — раньше Лев к Инне практически не прикасался, удерживая между собой и матерью дистанцию размером с каньон.
Женя старался не обращать внимания на странное даже для Льва поведение. Тот как-то упоминал, что во время болезни у него портится характер — быть может, именно так это и проявляется? Женька безропотно исполнял любую просьбу, которую мог, и позволял обнимать себя столько, сколько нужно.
Уснуть Женя смог только в вечер воскресенья, когда после двухдневного отсутствия сна его организм просто-напросто отключился, едва оказавшись в горизонтальном положении. Проспал он от силы часа четыре и проснулся среди ночи, едва успев заглушить крик. Женя чудом никого не разбудил, но собственный голос ещё долго эхом отдавался в голове. Ветров больше не сомкнул глаз до самого утра.
В понедельник Лев после инъекции обезболивающего стал собираться в школу.
— Куда тебя несёт?! — попытался образумить его Эдик. — В твоем состоянии ты даже один урок не высидишь.
Лев со смехом отпихнул от себя отчима.
— Если я останусь в этой халупе ещё хоть на час, клянусь, я вскроюсь, — рассмеялся он, отыскивая в горе мятых вещей свою рубашку.
— Не говори так, — Эдик жалостливо изогнул брови, но решившего что-то сделать Льва было не переубедить.
Одевшись, Лев ощутил себя странно. Школьная форма после джинс и футболок казалась до нелепого неудобной. Брюки сползали куда-то вниз, цеплялись за острые выступы тазовых косточек, держась на честном слове, и даже ремень едва мог их удержать. Рубашка и галстук сдавливали горло, но расстегнуть воротник, обнажив шею, было нельзя — двойной след от шнура оказался удивительно устойчивым к времени: он побледнел, но не сошёл окончательно. Лев не хотел демонстрировать всем и каждому, что его душили.
Ощущение сюрреализма охватило его ещё на подходе к школьным воротам и не планировало покидать. Четыре недели назад Лев целовал в губы мёртвого подростка, имени которого даже не удосужился узнать, а семнадцать дней назад, теряя сознание от боли, невозмутимо упаковывал в непроницаемые черные мешки части тела собственного отца, чтобы отвезти их в одному ему известное место в багажнике краденого пикапа. И вот теперь он в школьной форме сидит за партой, перед ним россыпь учебников и тетрадей, вокруг — взволнованные хохочущие одноклассники, и он как будто бы самый обычный школьник.
В школе одноклассники, едва завидев Льва, окружили его парту и нагло сместили со своего места Женьку, явно не намереваясь его уступать. Впрочем, у Жени сейчас были проблемы посерьёзнее. Например, жутко злая классная, которой на прошлой неделе он не ответил ни на один звонок. Очевидно, она оторвётся на Ветрове и на уроке, и после.
Лев размышлял, какую же ложь наплести этим идиотам. Подростки сгрудились вокруг него, не скрывая любопытства. Девочки были накрашены, как на праздник, а у парней в глазах светилось жгучее любопытство — синяки и ссадины с лица Льва толком и не сошли, а такие вещи парней всегда возбуждают, в глубине души-то они все викинги.
Лев рассказал им байку про автокатастрофу, в которой все умерли, а он один выжил. Разве что в этой байке вместо машины — мотоцикл, а вместо «всех» — некая прелестная девушка-байкерша с большими серыми глазами, которых ему, Льву, теперь никогда не забыть. Под конец Лев сам поверил в собственную историю, губы его страдальчески искривились. Девчонки хором его жалели, особенно Катька, которой пришло в голову положить руки ему на плечи и пристроить подбородок на рыжей макушке. Лев рук не сбрасывал — искал глазами Женьку, чтобы оценить его реакцию на всю эту трагикомедию.
Женя смотрел на эту сцену издалека и с равнодушным лицом. Его никто не замечал. Женька — «призрак» класса, его нет даже на половине общих фотографий, да и те из начальной школы. А Лев — любимчик, поражал своим обоянием наповал и заставлял всех искренне переживать. Жене не было обидно, он и сам понимал, что всё происходящее с ним — его вина и только.
— Женя, может поменяется местами? Хотя бы на сегодня, — попросила Катька, которая так и не отошла от Льва, и посмотрела прямо в глаза.
Женя перевёл взгляд на Льва, потом обратно на девушку. На губах появилась слабая фальшивая улыбка, и Женя с тихим «Конечно» подхватил свой старый рюкзак, который кто-то уже давно снял с крючка, и ушёл за первую парту.
Улыбка стекла с лица Льва. Он проводил женину спину нечитаемым взглядом и поднял голову. Не ожидавшая такого Катька уронила лицо ниже, и несколько секунд они со Львом смотрели друг другу глаза в глаза. У Катьки тоже серо-голубые, но даже близко не такие огромные и притягательные, как у Жени. Лев прищурился и негромко, но отчётливо попросил её убрать от него руки.
Лев на уроке вёл себя необычно вызывающе — то жаловался на духоту, то без спроса открыл окно рядом с собой, а позднее надел кожаную куртку, с которой, похоже, вообще не собирался больше расставаться, и только что не дымил в форточку. Его поведение вызывало всеобщие одобрительные взгляды. Классная, уже успевшая утром поболтать по телефону с Эдиком, терпеливо игнорировала его, отрываясь на «неблагополучном» Женьке.
Она завалила Женю дополнительными вопросами и, не сдержав пару едких, но остающихся в рамках приличия и педагогической этики оскорблений, поставила ему два. Это было обидно: не потому, что портило оценку, а потому, что не справедливо. Женя же не по собственной прихоти пропустил столько тем. Хотя, если вдуматься, за последние шесть месяцев он пропустил чуть ли не больше уроков, чем за последние шесть лет. После урока Женя получил и настоящее наказание — отдежурить по классу две недели.
Сначала в качестве наказания ему посулили только одну, но Женька не сдержался и зло прошипел классной «Что, родителей в школу вызовите?» и схлопотал вдвое больше.
Да, всё действительно возвращалось на круги своя.
На перемене Лев подскочил к Жене с громким: «Женя, пошли покурим?». Ветров лишь кивнул и медленно встал из-за парты. Казалось, что даже если Женя ответит отказом, то Лев всё равно ухватит его за руку и потащит за собой.
— Классная только успела обрадоваться, что ты меня потихоньку исправляешь, а тут бац! — Женька вкратце пересказал то, что говорила ему классная. — И Ветров умудрился испортить такого подающего надежды ученика. И как ему удаётся, он же такой мелкий и щуплый?