Никогда во мне не сомневайся (СИ)

Женя ничего не мог сказать Ване. Он и сам не мог разобраться в себе, в своих чувствах ко Льву и к Ване.
— Вот как? — наконец ответил Женя. Прибор запищал как-то неритмично, неприятно, а голова начинала болеть. — Спасибо, что узнал это. У меня бы навряд ли получилось выяснить, а ещё хуже — томиться в неизвестности.
Ваня почувствовал себя виноватым.
— Всё образуется! — уверенно сказал он. Он осторожно забрал свою руку из женькиных пальцев и обнял его через одеяло. — Всё будет хорошо. Ты же ведь вызвал «скорую», ты успел! А дальше всё зависит уже не от тебя, а от него. Захочет остаться с тобой — выкарабкается. Он тебя тоже любит. По-своему как-то, по-дурацки, но как умеет. Это тоже заметно.
Женя болезненно скривил губы.
— Да уж, Лев любит меня до смерти, — тихо ответил он, не уточняя, до чьей.
Выдавливать из себя слова становилось всё труднее. Женя повернул голову на бок, отворачиваясь от Вани и замирая взглядом на окне. Надежда, кажется, единственное, что осталось у Жени.
— Я думаю, что тебе лучше уйти, — мягко, чтобы не обидеть, попросил Женя. — Я немного устал.
— Я завтра приду.
Ваня встал, пошатнувшись, и вышел. Внутри было горько.
Как только Ваня ушел, Женя прикрыл глаза. Уснуть не получалось, но так можно было сдержать рвущиеся наружу слёзы. Плакать было уже почти физически больно.
В палату приходила медсестра, отключила Женю от аппарата за ненадобностью — всё равно очнулся, что в своём роде тоже чудо. Мягко подоткнула одеяло, бормоча что-то себе под нос и вновь оставила Женю наедине с собой.
Одной рукой, так и не открывая глаза, Женька взял с тумбочки телефон. Глаза пришлось всё же приоткрыть, чтобы набрать Эда.
Он не знал, как ему всё объяснить.
***
— Эдуард Андреевич?
Эдик ещё раз бросил взгляд на номер на экране. Женский голос был ему смутно знаком.
— Я слушаю, — Эд кивнул Лене, чтобы приглашала следующего пациента.
— Меня зовут Софья Михайлова, я медсестра из хирургического. Лев Суворов же ваш мальчик?
Внутри у Эда всё похолодело от нехорошего предчувствия.
— Верно, мой сын.
Девушка, кажется, обрадовалась.
— Как хорошо, что я его по имени вспомнила! Я зимой в травме работала и документы заполняла. Эдуард Андреевич, тут такая ситуация… Вы не могли бы приехать?
— Что с ним?! — чуть не выкрикнул Эд. Лена с перепугу выронила ручку.
— Ой, Эдуард Андреевич, он… Он вскрылся.
Телефон выскользнул из руки Эда и шлёпнулся экраном на стол. Одну долгую секунду Эдик смотрел в глаза сидящей напротив Лены, а потом торопливо поднял мобильник и с силой прижал к уху.
— Софья, ещё раз, пожалуйста, я не понял. Где он, что с ним?
— Он вскрыл себе вены. Лежит пока у нас в детской хирургии, в реанимации. У нас нет на него документов, а имя мне сказала фельдшер из бригады, которая его привезла. Я сначала подумала, совпадение, а потом на лицо смотрю — нет, точно ваш. Вы приезжайте скорее.
Эд отложил телефон на небольшое расстояние, будто именно он, несчастный мобильник, был причиной всех бед. Прикрыв рукой болезненно исказившийся рот, он обвёл взглядом кабинет. На руках у женщины рыдал маленький пациент, а медсестра Лена смотрела во все глаза, едва сдерживая любопытство. Этот кабинет казался таким привычным, а через дорогу, за кирпичной оградой больницы, лежал в реанимации Лев.
Эдику было так страшно, как, наверное, не было даже в тот день, когда бледный Лев лежал у него на руках, отплевываясь холодной речной водой. Так страшно не было даже тогда, когда он впервые не пришёл домой. Так страшно не было даже в ту ночь, когда Лев сбежал вместе с отцом.
В голове на повторе крутилась песня, которую Эдик слушал утром, совершенно не к месту, такая нелепая в этот момент.
«Just like that bluebird.
Oh, I’ll be free
Ain’t that just like me?»{?}[Как та синяя птица
Я стану свободным,
Разве это не в моём духе?
(Дэвид Боуи - “Lazarus”. Трек из последнего альбома Дэвида)]
Эд медленно встал и, ни слова ни говоря, вышел из кабинета.
***
Эдик всё-таки закончил прием в тот день. Он едва мог концентрироваться на словах посетителей и откровенно торопился. Впрочем, от бесплатной медицины многого и не ждали. Эдику удалось принять всех пациентов за сорок минут до конца смены. Наплевав на всё, он моментально скинул халат и пулей вылетел из поликлиники.
 
Успокоившись немного, Эд признался себе, что с самого утра, с того момента, когда безжизненные глаза Льва скользнули по нему, будто не видели, в нём ворочалось какое-то скверное предчувствие. Он словно подспудно ожидал каких-то плохих новостей, и услышав Софью, понял — вот оно. Ничего хуже сегодня уже не должно случиться.
Эдик поспешил домой. В тот момент, когда он увидел разводы крови в коридоре у ванной, внутри что-то оборвалось, взвизгнуло глухо и умолкло, будто внутреннее радио из розетки выдернули. Он только и мог молча смотреть на эти пятна, а потом вошёл в ванную и замер.
Весь пол в ванной комнате был залит кровью, густой, красно-бурой, матовой. В побуревшей тряпке с трудом можно было узнать рубашку Льва. В одной из луж, где-то под раковиной, так, что с первого взгляда и не найдёшь, застыл, вплавился в неё, как в лёд, складной нож — нож Льва. Лев показывал его Эду, когда только купил, хвастался карбоновой рукояткой и какой-то суперсистемой, которая мешает лезвию тупиться.
Телефон дёрнулся, завибрировал, запиликал, и Эд вздрогнул в тон ему тоже: в звенящей тишине пустой квартиры звук оказался неожиданно, пугающе громким.
На экране отобразилось женькино имя.
— Кхм, я слушаю, — глухо, хрипло произнёс Эд в трубку.
Женя лишь вздохнул в трубку, будто собираясь с мыслями.
— С чего бы начать… — сам себе проговорил Женька. — Лев… Он пытался покончить с собой.
— Я знаю, — Эдик старался говорить мягче, но получилось всё равно отрывисто, резко. — Ты сейчас с ним в больнице?
— Ну… Да, но, наверное, в другом отделении, — Женя замялся и сглотнул, изо всех сил стараясь не заплакать. — У меня… Я когда его увидел… Сердце что-то… Меня увезли с ним.
— Господи… Как всё это могло произойти? Ничего ж не предвещало!
Эдик поднял руку и с усилием разгладил глубокую складку между напряжённо сведёнными бровями. Ему до последнего хотелось верить, что это шутка такая, только вот кровь на полу была какая-то совсем не шуточная.
— Я не знаю… Я пришёл и в последний момент успел вызвать скорую, — объяснял Женя, хотя это давалось очень трудно.
Эд вошёл в комнату парней и огляделся. Здесь всё было как утром, только одежда Льва валялась на полу бесформенной грудой. Ноутбук был закрыт, но Эдик, углядев, как мигает сбоку какой-то диод, открыл его. Ноут проснулся, включился экран и высветились строчки.
— Где лежат ваши документы?
— В верхнем ящике стола.
Пока свободная рука потянулась к ящикам, глаза Эда уже заскользили по строчкам. И строчки эти были так немыслимы, что Эд читал каждую несколько раз, чтобы хоть как-то уложить это в голове.
Это же невозможно!..
— Он записку оставил… — тихо пробормотал Эд: не то для Женьки, не то для себя.
— Я знаю… Я её прочитал… — голос Женьки предательски задрожал. — Прочитал и бросился искать его, а он в ванной… Это потому что мы поругались, и я сказал…
Женя изо всех сил стиснул зубы, стараясь не заплакать, но слезы всё равно текли, огромные, обжигающе горячие. Прибор запищал нехорошо, нервно, а Женьку уже трясло.
— Всё хорошо, Женя, — наконец произнёс Эдик. — Я скоро приеду. Никто не умрёт.
— Буду ждать, — тихо отозвался Женя.
Торопливым жестом он сбросил звонок и наконец позволил себе расплакаться как следует, в этих беззвучных слезах выражая всё то, что не смел никому сказать. Страх Льва, страх за Льва, вину перед Львом, злость на Льва — всё, что Женя сейчас чувствовал, так или иначе было связано с ним, и Женя почти ненавидел его за это. Он не мог его простить, просто не мог, но теперь, зная, как сильно Женя дорог ему, разве мог он его бросить?