Никогда во мне не сомневайся (СИ)

Хотя Лев и был слаб, его взгляд мгновенно стал ревнивым.
— Приходи… потом… — тихо попросил он напоследок, прежде, чем Женя исчез бы из его поля зрения — крутить головой Лев ещё не мог.
Посторонних выставили из палаты. Женя, едва подойдя к Эдику, взял его под локоть, чтобы не упасть: ноги дрожали и подламывались. Эд придержал Женю и усадил его на кушетку в коридоре.
— Успокойся, — ласково попросил он. Вспомнив о чём-то, Эд порылся в кармане рубашки и достал оттуда полупустую пачку салфеток. — Вытри слёзы. Давай дождёмся врача. Нужно знать, что он скажет.
Женя лишь кивнул, утирая платком оставшиеся слёзы. Волнение, крепко державшее его там, в палате, медленно начало отпускать. Женя уже откровенно устал переживать, особенно когда это так плохо сказывается на сердце.
Несколько минут ничего не происходило, а потом из-за неплотно прикрытых дверей палаты раздался рык — румяный, как булочка, Шлейфман чем-то ухитрился раздраконить едва живого Льва, — и Эд невольно рассмеялся от облегчения. Женя тихо, коротко фыркнул вслед за Эдом. Лев в самом деле не меняется и, наверное, никогда не изменится. Хоть что-то постоянное в этом быстротечном мире, такая константа. Жаль, Женя не смог бы сказать того же самого о себе.
Шлейфман покинул палату через несколько минут. Лицо у него выло неожиданно вытянувшееся, и на Эда и Женю он посмотрел с нечитаемым выражением.
— Ваш мальчик жить будет, и ещё всем покажет, как это надо делать, несомненно, — хмыкнул он.
Эд улыбнулся. Его отношение к Шлейману всё ещё колебалось от полного расположения до крайнего отвращения, но сейчас он был почти готов обнять этого пухлого плюшевого мишку.
— Отойдём на минутку? — предложил Эд и увёл Шлейфмана куда-то по коридору, нашёптывая ему что-то. Среди неразборчивого шёпота определённо было что-то про ВИЧ и анализы.
Женя взглянул на приоткрытую дверь палаты. Он мог бы войти туда, мог бы поговорить со Львом ещё несколько минут, но не стал. Он всё ещё не знал, что должен ему сказать.
***
К вечеру Льва перевели в простую палату. С номером повезло и в этот раз — не шестая, так тринадцатая, — но ему было не до нумерологии. Практически сразу, как его привезли, в палату вошёл Эдик.
Не считаясь с мнением Льва, он сел на кровать и наклонился ближе, уперев ладонь так близко к локтю Льва, что едва не коснулся перевязок.
— Что ты натворил? — низким, шипящим тоном начал Эдик. — Ты что наделал?! Ты понимаешь, что ждёт тебя теперь?!
Плечи у Эдика слегка подрагивали, и Льву показалось, что отчим вот-вот не сдержится и снова ударит его, но не так как в кабинете директрисы, слегка погладив, а по-настоящему.
— Эд, я… Я случайно. Я правда сделал это не нарочно. Я просто хотел припугнуть Женю, но не ожидал, что получится так глубоко. Я не рассчитал, — признался Лев. Ни капли стыда или раскаяния, впрочем, на его лице не отразилось.
— Хренов суицидник, даже не думай сказать так психиатру!
Лев прикрыл глаза.
— Ты опять начинаешь, Эд. Не нужен мне ни психиатр, ни кто-то там ещё.
— А теперь тебя никто не спрашивает! Суицидентов лечат там, в психиатрическом отделении. Хочешь ты или нет, а по закону, как только тебе снимут швы, ты немедленно окажешься в психиатрии.
Лев сглотнул.
— То есть…
— Да. Беседы, обследования, успокоительные таблетки — тебя всё это ждёт.
— Я не хочу лежать ещё и там! Что мне делать?
Эдик выпрямился.
— Как мне надоело решать твои проблемы. Сам завариваешь кашу, сам в ней и варись.
— Погоди! Эд, ты же врач. Придумай что-нибудь, поговори с кем надо, ты же это умеешь! — тон Льва был почти умоляющим. — Нельзя меня здесь запирать, я хочу поговорить с Женей. Он должен меня простить.
— Простить? Лев, за то, что ты сделал, он не простит тебя никогда.
— Пусть просто смирится, я всё равно его не отпущу.
— Речь не о Жене сейчас, — оборвал Эдик. — Подумай, как ты будешь оправдывать своё поведение перед психиатром.
Лев помолчал, глядя в стену.
— Я могу сказать, что поругался со своим парнем, и очень расстроился. Прокатит?
 
Эдик подумал о чем-то, медленно потирая подбородок.
— Должно. Неприятие ориентации, ссора с парнем, вот и депрессия.
— Какая депрессия, я себя прекрасно чувствую, — рассмеялся Лев. — Только руки не слушаются.
— А доктору скажешь, что у тебя депрессия, — с нажимом повторил Эдик. — Только не переборщи. Скажи, что всё обдумал, что хочешь жить и больше не будешь так делать. Тебе наверняка дадут какие-нибудь диагностические тесты, будешь отвечать на них так, как я тебя учил.
Лев медленно кивал.
— Ты приведёшь ко мне Женю? — спросил он, когда Эдик закончил инструктаж.
— Ты можешь поговорить с ним и после. У него из-за тебя остановилось сердце, у него болят ноги, он едва ходит.
— Эд, пожалуйста! Он должен поговорить со мной.
— Поговорите, когда он поправится.
— Дай мне хотя бы телефон, я позвоню ему! — выкрикнул Лев. — Эд, стой!
Эдик, покачав головой, вышел.
***
Женю выписали через несколько дней. Он мог бы дойти до Льва, он знал, в каком отделении и в какой палате тот лежит, но никак не мог себя заставить.
Женя всё ещё не знал, что ему делать дальше, и чем дольше он размышлял над этим, тем дальше, как казалось, он уходил от правильного ответа. Один раз Женя даже подкинул монетку, одолженную у соседа. Монетка, несколько раз перекрутившись, упала мимо ладони и потерялась в складках одеяла. Женя, пока искал её, подумал, что каким бы ни был ответ, глупо доверять решение монетке.
В день выписки, так ничего и не решив, Женя решил сходить ко Льву.
Дня через три руки стали более-менее гнуться. Толстые повязки на локтях заменили другими, попроще, но швы ещё не снимали. Когда открылась дверь, Лев набрал было в грудь воздуха, чтобы разразиться новой гневной отповедью с требованием не лезть к нему в душу, и вообще не трогать и не подходить. Он думал, что вернулся психиатр, который заходил к нему днём ранее и показался Льву неприятным, лезущим не в своё дело человеком. Увидев, что это Женька, Лев сразу же как-то сдулся, отвёл медовые глаза в сторону, потом вообще закрыл, но через пару секунд взглянул снова.
— Женя… Я ждал тебя.
Женя тихо закрыл за собой дверь и, быстрым взглядом окинув палату, сел на стул рядом с кроватью.
— Меня выписали, и я пришёл. Ты здесь один лежишь?
— Да что ты, какой один. У меня двое соседей, но они ушли на обед.
Неловкость, повисшую между ними, Женя словно бы ощущал кожей — плотная, липкая, удушливая. Женя не знал, что ему следует говорить. Лев, словно прочитав его мысли, заговорил первым.
— Женя… Я не знаю, что должен чувствовать сейчас, — медленно проговорил он. — Извини. Я, наверное, должен был как-то иначе всё сделать…
— Ты вообще не должен был этого делать, — ответил Женя. — Но… и ты меня прости. Я должен был тогда домой вернуться, ещё вечером. Тогда ничего бы этого не случилось. Ты бы не стал делать этого при мне, так ведь?
Лев наконец посмотрел на Женю прямо, внимательно и цепко, и покачал головой.
— Не стал бы. Эд сказал, что у тебя остановилось сердце. Это правда?
Женя чуть виновато отвёл взгляд, но потом снова посмотрел на Льва. Не мог не смотреть, будто боялся, что тот исчезнет.
— Да, остановилось, — тихо пояснил Женя. — Так что не ты один был между жизнью и смертью… Не знаю, как я не отключился сразу же, как только увидел тебя едва живого в ванной. Дотерпел, пока спасатели не приехали.
Лев нахмурился. Не было похоже, что сообщение о том, что он сделал Жене настолько плохо, сильно его затронуло, но Женя знал Льва слишком давно, чтобы знать, что вот эта морщинка между бровей и вот эта жёсткая складка у рта не появляются просто так: Лев, скорее всего, осознал, что сильно просчитался, и злится на себя за это. С ума сойти: они едва не стали попутчиками в путешествии на тот свет. Это могло бы быть даже романтично, если бы не так болело всё.