Никогда во мне не сомневайся (СИ)

— Я отомщу, — пообещал Лев, коротко ткнувшись носом в Женькину шею. Ну, как есть кот! — К маю его перестанут уважать даже первоклашки, хочешь?
— Не хочу, — со вздохом ответил Женя. Он же даже родителей не мог искренне ненавидеть, несмотря на то, что они делали. Да, не любил, но никогда не желал им зла. — Мстить плохо, Лев. А Лёшка перебесится рано или поздно. Полгода всего осталось.
Лев вскинул на Женьку удивлённые глаза.
— Мстить плохо?.. А… Почему? Разве если тебя ударили, тебе не нужно ударить в ответ сильнее, чтобы такого больше не повторилось? Если не сдача — то как тогда вообще объяснять людям, что с тобой шутки плохи?
— Ну не знаю. Искоренять насилие насилием, как по мне, не самый лучший выход. Только хуже получается, — начал объяснять свою точку зрения Женя. — А то так можно давать сдачи всю оставшуюся жизнь… Этому человеку всё равно когда-нибудь аукнется, и не тебе выступать орудием правосудия и справедливости.
— А кому выступать тогда таким орудием? — насмешливо поинтересовался Лев. — Все люди одинаковые, и никто не выше других, так ведь говорят? А если так, то судья, прочитавший семь томов уголовного дела, ни в чём не лучше меня, так? Тогда почему он может посадить человека на восемнадцать лет за «червя» в компьютерной системе, а я не могу дать сдачи тому, кто обидел меня или причинил вред моей семье?
— У судьи есть на это законное право, — продолжал пояснять Женя. — И он, хотелось бы верить, справедлив и беспристрастен. А месть — дело, в первую очередь, на чувствах основанное. И ты, придерживаясь правила «око за око», в порыве ярости можешь нанести ещё больший вред. Не правильно это как-то. Я вообще жестокость не приемлю.
— Ярость — это неконтролируемый гнев. А если я прекрасно себя контролирую? Тогда я буду вправе это сделать? И если ты не приемлешь жестокость, то что именно ты считаешь жестоким?
Лев не распалялся — он спрашивал с искренним любопытством и примерно тем же выражением лица, с которым ребёнок интересуется «Почему небо голубое?».
— А если ты себя контролируешь, то всё ещё хуже, — взглянув на выражение лица Льва, Женя всё же продолжил, хотя разговор начал его утомлять. — Тогда ты идёшь на плохие поступки совершенно осознанно. И совершенно осознанно сам становишься плохим, опускаясь до уровня человека, который тебя обидел. Не лучше ли порой заглушить в себе обиду, и остаться, скажем так, чистым? А жестокость… Не знаю даже. Наверно, это когда относишься к людям так, будто они и не люди вовсе. Страшно это.
Лев открыл было рот, чтобы задать следующий вопрос, но, выдохнув, промолчал. Сказанное Женькой он не понял от слова «совсем» и переспрашивать было глупо, куда проще выбросить из головы.
«Когда относишься к людям так, будто они и не люди вовсе». Господи, а как тогда относиться к людям? Так, как они заслужили? Так, как хочешь, чтобы относились к тебе? Так, как они хотят, чтобы к ним относились?.. Ну, что за чушь.
Лев потянулся за домашними штанами.
— Пойду, поем. Ты со мной?
Лев ничего не сказал и не спросил в ответ, но по его выражению лица Женя понял, что навряд ли в его голове что-то отложилось. Как и говорил Эдик.
У Льва было своё мнение на этот счёт, и оно слишком отличалось от мнения самого Жени.
Женя сел на кровати и стал медленно одеваться.
— С тобой…
Устроившись на кухне, Лев, не поднимая головы, медленно ворошил вилкой вчерашний салат, обдумывая женькины слова. Так, значит, совершая плохой поступок в ответ на плохой поступок ты тоже становишься плохим? Но если поступок, который ты совершил, куда менее плохой, чем поступок, совершённый тем, кого ты наказываешь — то ты уменьшаешь количество зла во Вселенной или всё равно увеличиваешь? Вот, например, Лев — взрослый человек — убил Ветрова-старшего — взрослого человека. Это одно. А Ветров старший избивал жену и сына на протяжении многих лет. Если бы Лев не убил Ветрова, он продолжал бы избивать Марию и Женьку, и, возможно, однажды убил бы кого-то из них или даже обоих. То есть Лев прекратил череду страданий; оборвал ненужную даже самому Ветрову жизнь. То есть уменьшил количество зла во Вселенной на сумму несовершённых Ветровым-старшим злодеяний.
 
Или Лёшка. Лев поугрожал ему ножом минуты три-четыре, не больше, и оставил на память крохотный, сантриметра два, надрез. Тем самым он освободил Женьку от третирования и побоев, да и вообще заметно сбил с Иконникова-мелкого спесь. То есть, опять же, уменьшил количество зла во Вселенной на сумму недополученных Женькой в будущем тумаков. А то и… Лёшка, вообще-то, мог бы набухаться однажды и изнасиловать Женьку. С него бы сталось.
Или взять того кадета. Да, это Лев посоветовал ему пойти на стройку; рассказал, как невероятно улучшаются навыки балансирования, как положительно воздействует алкоголь на рефлексы; показал ему фокус с хождением по недоприваренной балке над арматурой. Но кадет сам виноват, что поверил во всю эту ерунду! И он сам виноват, что подсмотрел ту сцену между Львом и учителем географии, а потом угрожал всем рассказать. М-да, приятные воспоминания. Но суть не в том. Ведь если бы кадет и в самом деле всё рассказал — географа бы уволили. То есть Лев, опять же, совершил хорошее дело, лишив мир одного неудавшегося шантажиста и идиота.
Тогда со всех сторон выходит, что Лев совершал поступки, улучшающие жизнь тех, кто ему дорог. Предотвращал будущие преступления. Так почему с точки зрения закона (и, видимо, с точки зрения Жени тоже) Лев всё равно виноват?
Лев поднял на Женьку пустой взгляд. Правосудие — дерьмовая тема, а значит, главное — это не попадаться.
Женя время от времени поднимал глаза на Льва. Тишина, повисшая на кухне, в этот раз напрягала. Лев явно о чём-то думал, а Женя не решался его отвлекать, от какого-то внутреннего напряжения. А вдруг он сказал что-то не то, или Льву это просто было не нужно? Вдруг, от того, что они слишком разные во взглядах на жизнь, бросит его и найдёт кого-то более подходящего?.. и ещё куча подобных вопросом медленно заполняли голову. Женя снова неосознанно накручивал на себя, что сразу отразилось на его лице.
— Жень, ты чего? — от Эдика, зашедшего в кухню за новой порцией чая для Инны, замешательство Жени и тяжелая задумчивость Льва не укрылись. — Не обращай внимания, он скоро «отвиснет». Это просто усталость.
Лев перевёл на Эдика ровно тот же самый взгляд и вдруг вкрадчиво, с угрожающей ноткой, от которой даже у привычного ко всему Эда в животе ёкнуло, спросил:
— Эд, а не много ли ты болтаешь? Может, Женя хотел бы сам меня узнать? Изучить моё поведение и настроения? Зачем ты, мать твою, лезешь?
Женя уже почти забыл, что Лев может быть таким страшным, при этом совершенно холодным и равнодушным. От угрозы в голосе Женя непроизвольно сжался.
— Лев, не говори так… — тихо проговорил он, поднимая глаза при этом на Эдика, будто искал у него поддержки.
Лев несколько раз перевёл взгляд с Эда на Женю и обратно. В обоих ему чудилось что-то общее. Эду испортила детство Вера Моисеевна, Жене — Александр Романович. И оба этих изломанных человека обречены остаться детьми на веки вечные. Именно поэтому от тихого рыка Льва они оба моментально съежились, словно ожидая, что на них вот-вот накричат.
Лев отучился кричать на людей в двенадцать лет.
— Знаешь, что, Эд? Меня уже тошнит от твоей вегетарианской еды, — Лев отодвинул тарелку с недоеденным салатом и встал. — Ты, может, и приспособлен питаться подножным кормом, но я склоняюсь к теории, что человек — хищник. Я пойду и добуду себе немного мяса. Женя, тебе принести что-нибудь? Шаурмы, бургер, торт? Что хочешь?
 
Женя от вопросов Льва и от его тона лишь сильнее сжался.
— Ничего не хочу… — Женька медленно встал из-за стола, а потом как-то резко убежал с кухни, слегка задевая плечом стоящего в проходе Эда. Не утруждая себя даже нажать выключатель, чтобы включить свет, он быстро заперся в ванной, как привык это делать. Здесь замки понадёжнее, что внушало хоть какое-то спокойствие. А маленькие помещения вселяли небольшую уверенность — в них чувствуешь себя не таким ничтожным по сравнению со всем остальным.