Вниз по инерции (СИ)
Леголас обхватывает себя руками и сворачивается в позу эмбриона в защитном жесте, не в силах двинуться с места, будто мешают невидимые путы. Отец так и не уходит, а остается, наряду с диким смущением странным образом появляется и необъяснимая дрожь. Все, что он хочет, так это отцовского понимания, заботы… и любви, всего того, чего так не хватает и отчаянно требуют душа и тело.
– Почему ты не уходишь? Я ведь лег спать,– спрашивает он.
– Но ты не спишь. Думаешь, я не знаю, что под покровом ночи и блеска звезд ты выбираешься из постели, чтобы любоваться на них почти до самого утра? У тебя бывает бессонница, это отрицательно отражается на твоем состоянии, кому как не мне не видеть этого. Скажи, что тебя беспокоит, малыш? Меня действительно пугает твое состояние.
Сердце сжимается, как и подушка под цепкими пальцами, он благодарит Эру, что темнота скрывает их друг от друга, и он лежит к родителю спиной. Отец действительно изменился, эти недостающие для слуха слова меняли что–то и в нем самом. Хочется высказаться, впервые в жизни довериться хоть кому–то, выплеснуть то, что копилось сотни лет, но страх мешает, сковывает, заставляет шептать лишь про себя: «Я люблю тебя больше, чем ты можешь себе представить, а ты не сможешь и на сотую часть прочувствовать, как. Мне так больно ощущать себя нежеланным ребенком, нежеланным никому в этом мире». Это терзает, лишает разума и покоя.
– Все в порядке, отец… это послевоенное,– отчасти открывается Леголас.
– Моему сыну так тяжело пережить ужасы войны?– с ироническим удивлением констатирует Трандуил.
И все возвращается на круги своя. Леголасу хочется взвыть, как подстреленному волку, и ударить кулаком в каменную стену – опять и снова он выставляет себя тем, кого так пытался раз за разом опровергнуть в себе в глазах отца. Теперь в нем что–то ломается, он сам не знает что, и это пугает.
– Наверное,– надрывно отвечает он, пугаясь собственных интонаций - отчаянных и агрессивных.
Свечи вспыхивают, их свет мягок, но он проникает в глаза болезненными лучами; сильное давление на плечо, и Леголас оказывается лежащим на спине – Трандуил нависает сверху. Он с прищуром смотрит в лицо сына.
– Тебе повезло, что ты не плачешь, иначе…
– Иначе что?!– не выдерживает отпрыск, впервые повышая на отца голос. – Что бы сделал ты? Ударил бы меня? У тебя рука бы не поднялась! Стал бы презирать? Куда уж больше?! Ненавидеть? Тогда да, я хочу этого, лучше ненавидь меня, испытывай ко мне хоть что–то кроме этих безразличия и холодности! – предательская влага щиплет глаза, он не хочет сдерживаться, он хочет плакать на плече своего родственника, что утешал бы его и гладил, пока сбивчивое бормотание и слезы лились бы в уже промокшее плечо.
– Тебе плохо, Леголас?– Трандуил отстраняется и прикладывает ладонь к его лбу, но младший эльф не реагирует на явное недоумение в его голосе. Он хватается за касающуюся его руку своей, обвивает шею Трандуила, прижимаясь к нему. Объятия неуклюжи, одеяло спадает, открывая его нагое тело, но Леголаса это не волнует – он учащенно дышит, опаляя кожу мужчины перед ним горячим дыханием.
– Теперь нет,– хрип вместо привычного голоса, он как слепец, едва касаясь, шарит кончиками пальцев по лицу отца, теряя разум в непонятной агонии воспоминаний войны и детских страхов, вырывающихся наружу и трансформированных во что–то неестественное из чувств и желаний. Отец здесь, отец с ним, отец позволяет… – Почему ты меня так не любишь? Я так хочу, чтобы ты любил меня!..
– Ты…– Трандуил отстраняется от опасной близости чужих губ, но договорить ему не дают.
– Нет, я не сошел с ума, еще нет, пожалуйста, почему так сложно любить меня? Я чем–то плох для тебя? Смотри, я такой же, как и ты, разве ты не видишь своего отражения во мне?..
Шепот отдает безумием, глаза словно стеклянные от тонкого слоя слез и застывших на их дне желаний; Леголас хватается за него еще крепче, Трандуил ощущает у своего бедра трение чего–то твердого и налитого, и прекрасно понимает, чего именно. Он смотрит на своего сына, как тот сходит с ума, утрачивает разум под непроницаемой пеленой эмоций.
Трандуил цепко хватает его за подбородок, отстраняя, заставляя смотреть на себя.
– Это то, что тебе нужно?– резко спрашивает эльф.– Ты хочешь от меня любви? Именно такой?!
– Да!– отчаянный шепот в самые губы, еще немного, и он сорвется на позорный ной.
Ответ внезапен, как гром посреди зимы, которого ожидает только сумасшедший, но он соврет сам себе, если в последние секунды не ждал его. Трандуил неверяще смотрит на сына, единственного наследника, что на глазах собственного отца и по его вине вогнал себя в подобное состояние, балансируя на кромке безумия, готовясь в любую секунду сорваться в пропасть. Трандуил закрывает глаза, думает, решает, оценивает, не зная, что делать, но в одном можно быть уверенным: если уйти сейчас, отвергнуть, то Леголас потеряет себя окончательно, один в собственном бреду, лишь Эру ведает, что с ним станет к рассвету. Он не имеет права думать, решать, взвешивать, не имеет права не принять иного решения; в этом чистейшем безумии, в сотворении которого виноваты лишь двое, Трандуил распахивает глаза, в сером взгляде то, что Леголас желает видеть, от чего слипшиеся острыми кончиками ресницы дрожат учащенней. Он разделит с ним это сладкое безумие, возьмет часть его на себя, как и полагается, и в этих голубых глазах напротив что–то разгорается, готовясь разрастись в губительное пламя.
– Пожалуйста, папа…– будто читая его мысли и подначивая, отчаянно провоцируя словами и движениями, просит эльф.
Глубокий вдох слышится перед решающими для них обоих словами:
– Хорошо, будет, как ты хочешь, сын, отпусти меня.
Младший эльф неохотно разлепляет руки и оседает обратно на кровать, глядя на старшего снизу вверх; сердце колотится в бешеном ритме, глуша в ушах все остальные звуки. Трандуил успокаивающе гладит его по щеке, призывая довериться, и Леголас принимает этот жест, как долго голодающий ребенок недоступную для него сладость, он накрывает ласкающую его ладонь своей, прижимая к себе так крепко и сильно, будто желая стать с ней единым целым.
– Почему ты не гладил меня так раньше?– и его глаза такие же большие, непонимающие, как у малыша, что не может осознать, отчего взрослые дяди воюют или трава в их лесу такая зеленая.– Почему? Разве это плохо или неправильно?
– Нет, это не плохо, и нет ничего неправильного,– отрицает Трандуил.
– Правда?..
Кивок, Леголас млеет оттого, как большой палец отца размеренно двигается по его скуле: мягко, ровно, плавно, даже слишком, он сам знает, что ему нужно – не это успокоение, а настоящий пожар, что сжег бы всю черноту внутри. Отстранившись и так и не сводя с отца жадного на эмоции взгляда, он проводит языком по этому самому пальцу, обвивая его, скользя от основания до ногтя. Язык горяч, дыхание обжигает, вязкая слюна стекает вниз, и Леголас успевает подхватить готовую сорваться каплю, изощренно описав по ладони причудливый узор. Светлые пушистые ресницы ложатся на залитые алым румянцем щеки, Леголас, уже не глядя, вбирает во влажный рот указательный и средний пальцы, соприкасаясь губами с костяшками, и Трандуил не осмеливается пошевелиться. Зрелище того, как собственный сын старательно, а что более удивительно - умело пользуется ртом и языком, порождает множество вопросов, которые, так и не получив связной формулировки, тонут под натиском нарастающий ощущений.
Леголас ерзает на кровати, сжимая меж бедер налитые яички, ища источник удовольствия, но этого не хватает, слишком мало, недостаточно, он высвобождает пальцы из теплого плена, продолжая греть своим дыханием.
– Я хочу ощутить и их тоже,– шепчет он.– Пожалуйста…
– Иди сюда,– перина прогибается под тяжестью Трандуила; Леголас оказывается на коленях отца, как в воспоминаниях из далекого детства, но поза интимней, ощущения ярче, а сердце уже готово разбиться о ребра.
Уверенная рука обхватывает напряженный член, и протяжный стон разносится по покоям. Под пальцами учащенная пульсация от каждой венки, и влага, щедрыми каплями стекающая с головки; Леголас хнычет, рвано двигает бедрами, но Трандуил не спешит ускорять неторопливый тягучий ритм, он перехватывает жаждущий разрядки орган у основания, пресекая всю инициативу. Рука гладит по уже взмокшей обнаженной спине, дрожь сына переходит на него самого, растрепанные волосы такого же цвета, как и у него, колышутся от смешанного дыхания, и владыка Лихолесья решительно перекидывает их через оголенное плечо. Теперь шея открыта, Трандуил уделяет ей внимание полукусающими поцелуями, водит губами от плеча до мочки острого уха, возобновляя сладкие и мучающие движения рукой.